Том Холт - Козлопеснь

Той ночью я спал хорошо, хотя мне снилось, будто я заперт в сокровищнице храма, а наутро чувствовал себя отдохнувшим и бодрым.

Фессалийцы почти не едят в течение дня, но насчет афинян они были не вполне уверены — не умрем ли бы с голоду, едва продрав глаза? — и потому решили накормить жареной олениной и вареной говядиной, прежде чем отвести на Зевсово поле. Теору удалось изловить одну их изможденных собак, которыми Фессалия буквально кишит, и мы скормили ей большую часть угощения, но даже она не смогла съесть его целиком.

Зевсово поле лежало примерно в часе езды к северу от Лариссы, и с него открывался прекрасный вид на Олимп. Путь к нему пролегал по типично фессалийскому ландшафту, если верить эскорту — скалистая, неприглядная местность, населенная голодными людьми, которые являлись, в сущности, рабами правящих семей. Точно так же, как я нигде больше не видел богатства, подобного ларисскому, я не видел бедности, равной той, в которой пребывали пенесты; они относились к тому же народу, что и их хозяева, и теоретически являлись гражданами. Они подбегали к нам, умоляя о пище (не думаю, что они вообще имели представление о деньгах), а верховые отгоняли их ударами сабель плашмя. Всадник, с которым мы ехали рядом, объяснил, что это своего рода искусство, и предложил пару уроков на тот случай, если мы еще раз столкнемся с пенестами, но я отказался, сославшись на растянутое плечо.

Первым, что мы увидели по прибытии, были земляные работы. Чем бы это сооружение не являлось, оно было не вполне закончено, поскольку одни люди сновали туда-сюда с корзинами земли, а другие люди, сидя верхом, орали на первых и хлестали их ветвями олив. Тут появились Александр и Ясон на огромных жеребцах, и пригласили нас в Театр.

Я чуть с коня не упал.

— В следующем году, — сказал Ясон, — мы облицуем его камнем, и он станет во всем подобен Театру Диониса.

Я в этом усомнился, но в интересах Афин сомнения свои не озвучил.

— В самом деле, — сказал я, — я хотел бы поставить здесь свою пьесу. Здесь так... — не зная, как продолжить эту фразу, я помахал руками.

Ясон хихикнул, издав звук, который можно услышать, когда один из Девяти Источников забивается палой листовой, и меня охватили самые ужасные предчувствия.

— Твое желание вот-вот исполнятся, — сказал Ясон. — Если вам будет угодно присесть, мы посмотрим, что можно сделать.

Я медленно слез с лошади и последовал за ним по изрытому склону — называть этот котлован театром не поворачивался язык. Александр уже уселся на приготовленный для него резной дубовый трон. Он определенно ярился из-за недоделанности Театра, а на коленях перед ним стоял человек, которого я счел начальником работ.

— Этот жалкий пес, — прорычал Александр своим фессалийским голосом, — обманул наше доверие. Он поклялся головой Посейдона, что все будет готово, и нарушил клятву. Что ж, прекрасно, его кровь...

— Не стоит, — произнес Теор вкрадчиво. — Это принесет ужасное несчастье, видишь ли. Ведь так, Эвполид?

— Ужаснейшее, — сказал я.

Александр пожал плечами и превратился обратно в афинянина.

— Но какое это свинство с его стороны, — заныл он. — Он же прекрасно знал, что мы ожидаем почетных гостей, и вы только посмотрите кругом!

— Театр великолепен, — сказал я. — Не меняйте здесь ничего.

— Что ж, если ты считаешь, что он в порядке, значит, он порядке, — сказал Ясон. — И давайте уже присядем и пусть начнется праздник.

Вчерашняя фессалийская знать начала заполнять театр; вид она имела не менее несчастный, чем я скрывал. Выждав приличное время, Александр потребовал тишины и пропел:

— Эвполид, введи свой хор!

Как-то раз я видел пьесу Кратина — бурлеск на тему ослепления Эдипа, и хотя пьеса была хороша, я все же не мог избавиться от мысли, каково пришлось бы самому Эдипу, если бы он узнал, что его трагедию можно представить, как фарс. Ответ я получил уже к концу просода моего « Стратега» в исполнении цветов фессалийской юности и этот ответ гласил: он был получил огромное удовольствие. Сначала я не знал, куда девать глаза — я был так смущен, что с радостью перерезал бы себе глотку, если бы нашел, у кого занять бритву, и присутствие Теора со Стратоном усугубляло мои страдания стократ. Но когда актера начали путаться в тексте и мне, против воли, пришлось им подсказывать, я почувствовал незамутненный азарт. Хор, как и актеры, не имел ни малейшего представления, что именно он декламирует, и потому выполнял свою роль с поистине трагической торжественностью. Костюмы трирем были выполнены из старых козьих шкур и ведерных ручек, сами триремы понятия не имели, что они изображают, а те, кто был в курсе, счел нужным ничего им не объяснять; те решили, что это некие священные облачения, и вели себя соответственно По ходу пьесы все, что было в ней не так, делалось мне очевидно — я отчетливо видел, почему диалоги оказались столь скучны, и почему так капитально провалился хор. Если кратко, то проблема заключалось в том, что всего было слишком много: это было овеществленное желание стать комедиографом длиной в двадцать лет, вколоченное в одну пьесу. Из-за этого остроты пролетали у зрителей над головой, как затмевавшие Солнце стрелы Ксеркса. Что до партий хора, то они были такими сложными, что разве что сама Афина была способна за ними уследить. При медленном прочтении с листа они, разумеется, блистали остроумием. На сцене они превратились в бессмысленный поток слов.