Том Холт - Козлопеснь

Я распрощался со своим арафенским другом и поехал в Город, чтобы обнаружить, что Федры там нет. Привратник сказал, что она уехала к дяде, живущему рядом с Элевсином, и вернется через месяц. Я подумывал поехать за ней в Элевсин, однако в Городе у меня были дела, и я решил дожидаться ее возвращения. Я поселился в доме и стал расспрашивать слуг о ее жизни.

Сперва они неохотно говорили на эту тему, но когда я убедил их, что желаю примириться с ней, их стало невозможно остановить. Хозяйка ужасно несчастна, говорили они; она сидела дома, пряла шерсть и шила плащи и туники для меня в надежде, что в один прекрасный день я вернусь. Она не прикасалась к вину — даже в доме его не держала — и ходила на все мои пьесы. Я был глубоко тронут их рассказом, но обнаружив несколько разбитых амфор в куче старой золы, начал испытывать некие подозрения. Я попросил слуг показать одежды, которые Федра мне сшила — должно быть, их уже накопилось несколько сундуков? Они посмотрели на меня кислым взглядом и признали, что немного преувеличили — и насчет одежд, и насчет вина. Но они клялись Стиксом, что мужчины в доме не появлялись ни разу, и выражали готовность пройти через пытки, если я им не верю.

Затем из Элевсина явился посыльный, чтобы сообщить, что Федра не вернется еще как минимум пару недель. Он был изрядно удивлен, застав меня в доме, и больше ничего говорить не хотел, но монета в четыре драхмы проделывает удивительные вещи с чувством лояльности, и в конце концов я узнал, что случилось.

Федра в компании тетушки и еще каких-то женщин отправилась принести жертвы в одном из маленьких сельских храмов — больше предлог для пикника, чем религиозное мероприятие. Они принесли жертвы и съели, что осталось, и конюх едва успел запрячь ослов в повозку, когда одного из них укусила муха и он взбесился. Федра, которая как раз укладывала вещи, получила удар копытом в лицо, который сломал ей челюсть. Родные сделали, что могли — выдающийся врач Эриксимах остановился неподалеку, и за ним послали, чтобы он попытался выправить перелом, однако челюсть повреждена так сильно, что он мало чем смог помочь. Федра, сказал посыльный, никогда не будет выглядеть как прежде. На ее лице теперь навсегда застыла кривая улыбка; вроде вот такой, сказал он, не подумав, и указал на меня — только на другую сторону...

Меня накрыл приступ дикого хохота; я привел всех окружающих в ярость, но ничего не мог с собой поделать. Мысль о том, что моя прекрасная Федра отныне будет выглядеть так же отталкивающе, как и ее муж — два сапога пара, воистину, вот разве что она сохранила свои волосы — эта мысль погрузила меня в чистейший восторг, как если бы я стал свидетелем божьего вмешательства. Это было не то по своему чудесное чувство, которое охватывает вас от известий о неудаче врага — в нем не было никакого злорадства. Овладев наконец собой, я велел посыльному возвращаться в Элевсин со всей возможной скоростью и сообщить Федре, что я выезжаю к ней, и если он хоть звуком обмолвиться о моей реакции, то я позабочусь о том, чтобы остаток жизни он провел в серебряных рудниках. Ранним утром следующего дня я выехал в направлении Элевсина в компании Зевсика, поскольку был намерен добраться до места наверняка, не тратя время на переговоры с разбойниками. Но душа моя заставила меня заглянуть к Каллистрату и прихватить золотое с финифтью ожерелье, подаренное мне на прощанье фессалийскими царевичами. Это была самая ценная вещь из всех, какими я тогда владел.

Однажды я купил у одного сирийца треножник: чудесный треножник с бронзовыми львиными головами и инкрустацией из ляпис лазули и стекла. Он был такой дорогой, что я продал его первому же, кто предложил его купить, поскольку с момента покупки не прекращал переживать о потраченных деньгах. Но не успел я его продать, как меня охватило сожаление, и в конце концов я вернулся к покупателю и умолил его продать треножник обратно. Этот покупатель был человек практичный и запросил гораздо большую цену, но я заплатил не торгуясь и унес треножник с собой. Вернувшись домой, я обнаружил, что одна из львиных голов была помята, а большая часть ляписа выковыряли ножом — вероятно, чтобы сделать серьги. Но у меня не возникло чувства, что это хоть сколько-то испортило мой драгоценный треножник — его ценность даже выросла в моих глазах и я никогда не пытался его починить.

Элевсина мы достигли почти в полной темноте, и дядя Федры, которого звали Парменид, встретил нас в дверях дома.