Том Холт - Козлопеснь

— Нет.

— Только не говори, что вы бросили воевать и вернулись с пустыми руками. Я всегда знала, что этот Демосфен обычный жулик. За это его приговорят к смерти, попомни мои слова. И очень правильно сделают.

— У них не будет такой возможности, — сказал я. Дело обстояло так, как будто все случившиеся со мной лично и со всей армией было секретом, который Федра должна была из меня выудить. Если она справится, то победит.

— Я хочу, чтобы ты все-таки объяснил мне, что произошло, — сказала она. — Ты что, правда дезертировал? Или ты был ранен и тебя отправили домой? Эвполид, ты ранен?

— Нет, — сказал я и первый раз посмотрел ей в глаза, безо всякого выражения.

Помню, как я в первый раз в жизни узнал, как выгляжу. Мы с ребятами играли на склоне холма у Паллены, а по склону сбегал маленький ручеек, наполняя небольшой пруд, который в жару высыхал. Мы сидели вокруг этого пруда и бросали камешки в лягушек, и один из мальчиков рассказал историю, услышанную от своей бабушки. Это была история Нарцисса и я не понял, в чем ее смысл. Царевич посмотрел в воду, говорилось в ней, узрел прекрасного юношу и влюбился в него. Непонимание раздражало и я прервал рассказчика.

— Аминта, — сказал я, — кто был этот прекрасный юноша? И как он мог дышать под водой?

Все стали смеяться и обзываться, но я не обращал внимания.

— Ты сам не знаешь, так? — подначил я его. — Это дурацкая история, и ты сам ее только что выдумал.

Все снова расхохотались, и Аминта объяснил, что если посмотреть в воду, то увидишь собственное отражение.

— Что это — отражение?

— Твой образ.

— У отца есть портрет матери, — сказал я. — Ее нарисовали для него на вазе в образе Пенелопы, хотя получилось совсем непохоже. Но меня никто никогда не рисовал.

— Его и не надо рисовать, — сказал Аминта. — Он появляется сам собой. Да вот — сам посмотрись в пруд.

Я-то знал, конечно, к чему это все — я посмотрю, а они столкнут меня под воду и будут держать, пока не забулькаю. Но позже, возвращаясь домой, я поддался любопытству, остановился около поилки во дворе и заглянул в нее. И увидел в ней образ. Это был уродливый мальчишка с перекошенной рожей и большими ушами, я его возненавидел, потому что он меня напугал. Я разревелся и побежал домой, и отец спросил, что произошло. Я рассказал ему и он расхохотался.

— Ну, — сказал он, — с этим ничего не поделаешь, так ведь? Нравится тебе или нет, это лицо у тебя на всю жизнь.

— И ты не можешь сделать его получше? — спросил я.

— Это может только Зевс, — ответил он.

И я каждую ночь молил Зевса, чтобы он сделал меня красивее, и каждое утро проверял, глядя в поилку, не изменилось ли чего — нет, ничего не менялось. Очень долго я не мог понять, почему Зевс не отвечает на мои молитвы, ибо я молился очень усердно и даже принес ему в жертву своего ручного кузнечика. Затем в ослепительной вспышке понимания мне открылось, что он, должно быть, гостит у скифов или эфиопов и не слышит меня, и следует дождаться его возвращения. Я перестал молиться, а потом, видимо, как-то позабыл возобновить молитвы, потому что лицо мое осталось как было, если не стало еще страшнее.

Как бы там ни было, взглянув тогда на Федру, я испытал то же чувство — она была частью меня в той же степени, что и мое лицо, и только Зевс мог это изменить.

— Как мой сын? — спросил я, и честное слово, это был первый раз после отплытия из Афин, чтобы я о нем вспомнил. И даже вспомнив наконец, я не испытал особого интереса. Он был чем-то вроде невзрачного подарка от друга, который выставляют на видное место, только когда этот друг стучится в дверь.

— Все хорошо, — ответила Федра. — Сейчас он с кормилицей. Послать за ним?

— Нет, не надо, все в порядке, — сказал я. — Раз с ним все хорошо.

— Что-то не так, да? — сказала Федра.

— Да, — ответил я.

— Что именно?

— Дай я хоть сапоги сниму.

— В пекло твои сапоги, — сказала она нетерпеливо и я улыбнулся.

— Ногам жарко, — сказал я. — Я хочу разуться.

— Ну так снимай уже свои проклятые сапоги, если это так для тебя важно, — сказала она. — Только объясни мне, в чем дело. Я хочу знать, арестуют тебя или нет.

Я обнял ее. Чувство было знакомое, как будто она и вправду была моя. Она отпихнула меня.

— Не сейчас, — сказала она. — Расскажи, что происходит. Как ты иногда бесишь.

Я сел и стянул сапоги.

— Фракс, — позвал я, — принеси-ка мои сандалии. И я бы не отказался от куска хлеба с сыром, если найдется.

— Честно говоря, — сказала Федра, — я тебя не понимаю.