Том Холт - Козлопеснь

Всадник снова захохотал и поскакал со своими людьми в обратную сторону. Несколько мгновений я боялся, что они повернут к дому — я бы так и сделал на их месте — но они проехали мимо и скрылись из вида. Я бросил поводья и весь затрясся. Это занятие явно не для меня, сказал я своей душе, и душа моя для разнообразия не стала возражать. Но (ответила моя душа) не надо об этом беспокоиться. Ничего с тобой не может случиться, ни сегодня, ни когда-либо еще. Ты был избран, чтобы выживать. Ты пережил чуму. Ты пережил войну. Ты пережил Сицилию. Старый кузнец, который не могу умереть, умер. Ветеран Химеры — умер. Элевсинцы, которые не умерли от голода — умерли. Все вокруг, кроме тебя и сына Филиппа, умерли, но сына Филиппа, как древних героев под Троей, защищает бог, так что он не считается. Ты, вполне вероятно, будешь жить вечно.

В тот день я встретил еще нескольких путешественников, но никто их них не создал нам проблем. Через некоторое время я совершенно убедил себя в том, что я — сиракузский земледелец, навещавший родственников в Леонтинах. Меня звали Пелопид, сын Темена, у меня было пятнадцать акров разных видов зерновых, пастбище на склона Эпипол и несколько виноградников по ту сторону горы. У меня была жена, Каллистрата, крупная женщина с крутым нравом, и два прекрасных сына — Леон и Гигас, и Гигас подался в подмастерья к богатому горшечнику из Города. Если не будет лениться, далеко пойдет. Была у нас и дочь, Феодора, но она умерла от лихорадки, когда ей было десять. Во время войны мы жили в Городе и хватили лиха, но свою долю в оборону я внес. Меня не было в деле при Эпиполах, но в бойне в огороженном саду я поучаствовал — о да, мы растоптали этих афинян так, что больше им не подняться. Я не хотел включать эту последнюю часть в свою историю, но ничего поделать не мог.

Как бы я не переписывал свою жизнь, этот ее эпизод останется неизменным.

Пожалуй, оно и к лучшему, что мне не пришлось сыграть сочиненную для себя пьесу, поскольку она, скорее всего, кишела неточностями. Но должен признаться, что наслаждался личиной Пелопида, сына Темена. Он находился, во-первых, на стороне победителей, а во-вторых — в своей стране. Возможно, он не обладал богатством и талантами Эвполида, скажем, или даже Аристофана, но никто не жаждал его крови, и он не боялся, что не доберется да Катаны. Боги, как я ему завидовал.

Ночью я осторожно распаковал Аристофана; настроение у того оказалось так себе. Он целый день копил упреки, и когда я наконец извлек его из кувшина, выложил их все в течение первых же пяти минут на свободе. Я, впрочем, пропустил их мимо ушей; он мне страшно надоел, и я начал рассматривать его как некий неудобный в транспортировке и скоропортящийся продукт, который необходимо доставить в Катану. Я спрятал его под повозкой и улегся спать, и снилось мне сперва, что я Пелопид, сын Темена. Но начался сон про сад за стеной — первый в моей жизни — и я проснулся, обливаясь потом и содрогаясь. Решив, что это симптомы лихорадки, я разволновался и не смог уснуть до самого утра.

Когда Аристофан проснулся, мы позавтракали половиной праздничной буханки, чашей вина, колбасой и пригоршней фиг, и это была лучшая трапеза с тех пор, как мы прибыли на Сицилию. Утро выдалось прекрасное — теплое, но не жаркое, и горы у нас за спиной были прекрасны в свете восходящего солнца. Мы искупались в реке, а потом я сообщил Аристофану, что пришло ему время лезть назад в кувшин. К немалому моему изумлению, он отказался.

— Эти оливки воняют, — сказал он. — Если я снова туда залезу, то умру.

— Да как тебе угодно, — сказал я. — Но только если ты туда не залезешь, боюсь, мне придется тебя убить, — я небрежно обнажил саблю и положил ее на колени. Аристофан уставился на меня.

— Я извиняюсь, — сказал я. — Но вот так. Я не могу отпустить тебя шляться тут одного. Местные сразу тебя раскусят, а затем примутся искать меня. Поэтому мне придется убить тебя и закопать... — я быстро огляделся, — вон под той грудой камней. Я оставлю тебе статер для перевозчика, но торговаться не намерен.

Аристофан раскрыл рот, но не издал не звука; и тут я понял, что только что произошло. Это была не шутка — именно так я бы и поступил. Ощущение было ужасное.

Я встал и Аристофан весь сжался.

— Ты полезешь в кувшин или нет? — спросил я.

— Да, — сказал сын Филиппа. — Уже лезу.

— Молодец, — сказал я. — Но лучше нам сперва высыпать оливки. Помоги-ка мне.

Мы наклонили кувшин и вывалили оливки; затем Аристофан забрался внутрь, а я присыпал его оливками.