Борис Акунин - Трезориум

— В ненависти, — сквозь зубы ответила она.

Когда он отвернулся, ужасно захотелось подойти и спихнуть вниз. Спасти от смерти сколько-то русских танкистов. Кто потом разберет, после такой бомбежки, от чего свалился юный герой?

Не спихнула по двум причинам.

Дом всего четырехэтажный. Вдруг насмерть не расшибется и потом донесет?

И еще из благодарности. Теперь Таня знала, как доберется до своих.

В дороге Рэм никак не мог пристроиться, всё пересаживался с места на место. Сидеть было ничего, нормально. На дне кузова — сено, нежестко. Можно опереться спиной о борт, и не тесно — в грузовике ехали человек пятнадцать, все в 359-ю. Хоть в разведку Рэм и не попал, так за этой дивизией и остался. В предписании значилось «для определения по штатной должности».

Но разговоры попутчиков были — хоть вой.

Сначала рядом оказался хохмач, травил байки из госпиталя. Веселье было такое:

— У нас в палате мужик был — ему осколком хрен аккуратно так срезало. Осталась кочерыжечка, с ноготь. Ну, то есть дула у пушки нету, а лафет с колесами на месте. Хотелка осталась, махалки нету. — Показал. — Вот такусенькая шишечка.

— Лучше бы с колесами оторвало, чтоб не мучиться, — комментировал под хохот сосед.

— Это ты зря, — с серьезным видом возражал юморист. — В хозяйстве всё сгодится. Жена полотенчико повесит.

Рэма замутило. Пересел. Оказался рядом с двумя немолодыми солдатами, которые, кажется, беседовали о чем-то нормальном.

— …Главное, видно, что беженцы, — рассказывал один. — А старшина: «Огонь!» Я говорю: ты чего делаешь? Там же бабы, говорю. А он говорит: они наших баб жалели? И фигак из пулемета вдоль моста…

— Озверели все, да, — кивнул второй. — У нас до Коростылева ротный был, Шапиров, еврей. Не застал? Его под Белостком убило. Пленных фрицев не просто кончал, а в живот. И глядел потом… Тоже можно человека понять. Он сам из Минска, всю родню у него поубивали.

Но первому хотелось досказать про свое:

— …Так без разбору всех и положил. Беженцы не беженцы, бабы не бабы. До войны как было? Человеческая жизнь — огого. Убил кого — самого к стенке. Ну, или в тюрьму. А теперь… Разохотились.

— Чужих еще куда ни шло. Так ведь и своих — как плюнуть, — поддакнул второй, вполголоса.

— То-то и оно…

От этих философов Рэму стало еще тошней. И так на душе было погано. Все мысли — об одном. Даже воевать не начал, а уже двух людей погубил. Немецкую девочку и Уткина. Всё из-за своего гонора. Выпендривался перед самим собой, железный стержень…

Перебрался от философов вперед. На лучших местах, укрытые от встречного ветра кабиной, и не на полу, а на мягких мешках, сидели трое: капитан из политотдела и два сержанта. Предлагали там вначале место и Рэму как офицеру, но он отказался. Чтоб не вести с капитаном дорожные разговоры. Еще в дивизию ехала женщина-военврач, но политотдельский галантно усадил ее к шоферу, в тепло.

На мешках по крайней мере разговор был степенный, без ужасов.

Говорили, что катить по асфальтовому шоссе одно удовольствие. Никакой тряски, и толкать не надо.

— У нас бы сейчас или в той же Польше сто метров проехал — вылезай, и раз-два-взяли, — сказал сержант-сапер. — Дома у них тут, опять же, огого. Даром что деревня, а будто в городе. Вы поглядите, товарищ капитан: здоровенные, каменные, чистенькие — картинка.

Капитан, должно быть, вспомнил, что он политработник, и солидно ответил:

— Так это для показухи. Чтоб дураки вроде тебя ехали по шоссе и нахваливали. Здесь одному кулачью можно строиться. «Гроссбауэры» они называются. А как живет простой люд, батраки и малоземельные, ты с дороги не увидишь.

— Вон оно чего, — подивился сапер и незаметно подмигнул Рэму.

С час ехали без остановок, но перед понтонным мостом встали. Движение впереди было попеременное, и сейчас пропускали встречку. «Glatzer Neiße», прочитал Рэм на табличке название реки.

Под знаком, прямо на земле серой кучкой сидели пленные, человек двадцать. Увидев их, Рэм уже ни на что другое не смотрел.

Вот они какие, фашисты.

Обычные люди, очень усталые. Два типа лиц. Или испуганные, все время находящиеся в движении, переводящие взгляд с предмета на предмет. Или равнодушные, неподвижные, смотрящие словно внутрь себя. Представить, что эти оборванцы спалили и завалили трупами целый континент, было невозможно.