Аркадий Крупняков - Царев город

— Боже мой! Какая лепота. Пожить бы, Бориско, еще столько же, а?

— Поживешь, государь. Полсотни лет — это разве года? Вон на Никиту-боярина погляди. Восьмой десяток разменял, а все еще на девок одним глазом косит.

— Про девок не говори, душу не тревожь. Я вон царицу из Углича жду и то боюсь. Немощь великую чувствую. И зависть меня гложет, Борисушко.

— Уж тебе ли, государь, завидовать. Все у тебя есть— богатство, слава, власть.

— А молодость? Цари, я полагаю, последнему молодому холопу завидуют.

— Не надо, государь. Зависть — самое последнее, ничтожное чувство. Завистников вокруг тебя великое множество, всех их знаешь ты, мерзость их очевидна. Стоит ли уподобляться им?

— Не любишь, видать, завистников?

— Мало того. Ненавижу. Нет на свете людей ничтожнее и зловреднее, чем завистники. В каких наичёстнейших, удачливых людях не ищут они порока? В каком премудром, талантливом деле не найдут они глупости аль бо бесполезности? Какого одаренного человека не закидают грязью, не очернят хулою? В любой победе находят черты злодеяния, всякому герою придумают унижение. Ибо завистник всегда злобно находит в одаренности человека скверну и хулу, дабы ими прикрыть пустоту свою, бездарность и немощность.

— Для чего говоришь это? Мне в упрек?

— Что ты, государь! Кому ты захочешь завидовать. Я говорю про недругов моих, чтобы ты, не дай бог, к речам их не прислушался. Уж не я ли радею тебе и государству твоему?! Уж не я ли отдал семье твоей все, что у меня есть, а что нажил? Ненависть бояр родовитых, зависть великую. И какие только слухи не сеют про меня. Что татарин я, двоедушен, злобен, мстителен и глуп.

— Неужто говорят такое?

— Только ли. У меня до сих пор не зажили раны, что получил я, защищая царевича Ивана, а по Москве пущен слух, будто я поссорил тебя с ним.

— Не надо, Борис... Даже небо хмуриться от сих речей стало...

— Не буду.

На лес, и верно, набежали легкие тучи, закрыли солнце. Пошел снег. Крупный, мягкий, падал он на землю, закрывая просеку, по которой ехали охотники, белесой пеленой. Ловитчики поотстали, их тоже не было видно. Речушка поперек просеки с мосточком на ней вырисовалась из белой мглы неожиданно. Две темные фигуры на мосточке испуганно прижались к перилам, а когда кони царя и Годунова гулко застучали по бревнам, упали на колени. Царь натянул повод, сказал:

— Встаньте.

Мужчина поднялся с колен, взглянул на царя, как-то значительно улыбнулся в широченную лохматую бороду. За ним поднялась женщина в длинной монашеской рясе, подпоясанной кушаком.

— Куда идешь, борода?

— Куда глаза глядят, Иван Василич. Пристанища ищем.

— Откуда знаешь меня?

— Встречались, государь. Под Казанью, да и во Свияж-ске.

— Не помню что-то.

— Князя Акпарса вспомни. Коло него мы с попадьей моей были. А зовут меня Иоахим.

— Это ты по лесным пустыням шлялся, черемис к вере приводил?

— Я, государь. И моя Палага.

— В гости зашел бы. Али торопишься?

Ешка пожал плечами.

— Вечером у ворот моих потолкайся. И приведут тя.— Царь тронул поводья, и кони двинулись дальше.

— Зачем он тебе, государь? — спросил Годунов.

— Недогадлив ты, Борис. Даве сказывал, что разведчиков твоих черемисы побили, а других послать некого. А он черемисские леса исходил вдоль и поперек.

— Прости, государь. Бродячим монахам не верю. Наврет три короба...

— Послушаем, поглядим.

Охота не удалась, но Иван был доволен. Прошла головная боль, он встретил Ешку, а тот напомнил ему времена казанского взятия, милые сердцу молодые годы. И оттого царь помолодел вроде.

— Мне у тебя вечером быть? — спросил Годунов, когда расставались.

— Не надо. Сестре скажи, чтобы меня ждала. Скажи, будут гости.

— Царевичу быть?

— Ему же бражничать нельзя. Пусть благовестом нас усладит.'

Ирина слова брата встретила с радостью. До того царь заходил к ней редко, все душеспасительные беседы вел, исподволь выведывал, что она знает, како мыслит. Теперь же брат посоветовал приготовить пир, поставить на стол хмельного. 'Значит, царь по-настоящему считает их дом своим семейным жильем, значит, обратилось его сердце к ней как к родной снохе. А она ведь втайне считала беседы царя проверкой и ждала: вот-вот придут к ней царские

слуги и поведут в монастырь, как уводили в глухие кельи первых двух жен царевича Ивана. А брат, уходя, посоветовал:

— Смелой будь. Государь покорных не любит. Он тебя в царицы прочит. Он знает: нам с тобой державой править, а не мужу твоему.