Сергей Алексеев - Роковой срок

Когда завершился выбор, родители невест и в самом деле выкатили бочки и стали творить сватьё – обряд схождения родов, точно такой же, как и у кочевых саров: наполняют братину хмельной сурой и пьют из нее, пуская по кругу. Поскольку у витязей не было здесь родственников, то каждый в одиночку со всем родом сходился и пил за отца, мать, братьев и сестер, возглашая их имена – не сироты же, не изгои, а именитые сары. И все скоро захмелели да в хороводный пляс пошли, обнявшись с новой родней.

Но дев что-то все нет и нет, а уж смеркается. Веселится Скуфь, а сама на черем поглядывает – очень уж хочется к суженой хотя бы прикоснуться ненароком или за ручку взять. А уж если приобнять в хороводе, так и вовсе счастье!

Ярый муж поплясал в круге да и спрашивает у отца невесты:

– Сколько еще ваш князь будет зерно девам давать?

– Пожалуй, к завтрашнему утру управится, – отвечает тот. – Эвон сколь невест у нас в один день!

Важдай такого обычая не знал и потому думает, долго ли каждой по горсти семян насыпать, даже если пять сот горстей – ну, час, от силы, два. И спрашивает:

– Нельзя ли скорее?

– Да ведь долгий обряд. А что, у вас нет такого?

– У нас зерна невестам не дают, – говорит воевода. – Мы земли не пашем.

– Как же тогда девы вено творят без разживы?

– Дойную кобылицу дарят.

– У нас прежде князь своим семенем делится. Таков обычай. Ведь и впрямь, какое первое зерно бросишь в землю, таков и урожай будет.

Воеводе любопытно стало. Отделился он от пира и стороной, стороной да на княжеский двор, чтоб самому взглянуть на землепашеский обычай. Перемахнул он заплот, затаился: князя нигде не видать, во дворе только девы стоят, радостные, так веселятся. Одно слово, невесты!

Проник он к черему, в одно окно заглянул, во второе – в палатах тоже везде девы.

Забрался на гульбище и посмотрел в окно опочивальни...

Там же князь обряд справляет, и довольно притомился, словно и впрямь землю пашет – вспотел, рубаха к телу льнет.

Войдет к нему невеста, постелет холстинку, поднимет подол, закрывши голову, и ложится на ложе. Князь осыплет лоно горстью зерна, потом воскладывается на деву и совокупляется, приговаривая:

– Вспашу твою пашенку и семенем своим засею. А ты с суженым пожнешь добрый урожай!

Дева потом встает, благодарит, берет с ложа холстинку окровавленную, щепоть зерна и уходит. На ее место тотчас другая приходит, и все сначала.

Позрел на это Важдай, кое-как сладил с собой, вспомнив, что след уважать чужие нравы и обычаи. Спустился он с гульбища и пошел, кляня себя, что не послушал ашкарского вождя и прямо поехал.

А на площади пир горой! Радуется и веселится Скуфь, не ведая, что в тот час творит князь с их невестами. Взметнул он бич да щелкнул над головами пирующих. Витязи же хмельные, так сразу и не уразумели, почему ярый муж за бич взялся, кричат:

– Отчего ты не радуешься, брат? Испей суры с нами!

Тогда он поднял турий рог и затрубил тревогу. Тут Скуфь вмиг протрезвела, ничего не поймет, но и ничего не спрашивает. Поскольку сарские кони сами прибежали на тревожный зов, то заседлали их и сели верхом.

Родственники невест всполошились, руками замахали:

– Эй, куда же вы?

– Не по нраву ваш обычай, – сказал им воевода. – Мы сами и вспахали бы свои нивы, и засеяли!

Тут земледельцы взбеленились, за оружием побежали, стали коней своих ловить, но покуда, хмельные, канителились, Скуфь уже далеко была.

Послушав своего воеводу, омрачились витязи и весь путь к Рапейским горам ехали хмурыми – трава увядала под их взорами, у дойных кобылиц молоко присыхало. Терпелив к чужим обычаям только тот народ, кто крепко держится за свои, но тут будто два ветра столкнулись да скрутились в гневный смерч. Претило сарам брать подобных невест, ибо в то время многие народы еще ведали, что муж, совокупляясь с девой, порочит ее, то есть влагает вместе с семенем и материнский рок, как влагают закваску в новый сосуд, дабы выбродила сура.

А какова закваска, таков и хмель, потому и брали замуж непорочных дев, чтобы свой род продлить, но не чужой.

И более всего было жаль обретенных и утраченных невест, которые подобно лиху все еще стояли перед взорами, и уж не манили неведомые рапейские девы.

Но встречный ветер и дорога скоро развеяли и растрясли печаль, и сморгнулось лихо, будто сор из ока.

Не такими и высокими показались Рапейские горы, но через них и в самом деле не было ни дорог, ни троп – один камень повсюду да густые леса, только привыкшие к ровной степи конские и свои ноги ломать.