Элли Мидвуд - Австриец

— Это не из-за Гиммлера.

— Прекрати грызть ногти! Господи, да что с тобой такое творится сегодня?

— Я убил человека! — зашипел я на него, подавшись вперёд и чуть не хватая его за грудки. Мне безумно хотелось хорошенько встряхнуть его, чтобы он очнулся наконец от своего преспокойного состояния. Мне хотелось бить его по щекам, кулаком ему в голову вдолбить понимание последствий наших действий.

— Никого ты не убивал, — Бруно ответил после короткой паузы, даже бровью не поведя, и вилкой отрезал кусок сосиски. — Худль его убил. Тебя даже в Вене вчера не было. Ты был здесь, в Линце, со мной.

— Бруно, да послушай же ты! Худль и его люди арестованы. Их всех повесят за государственную измену, и это все на моей совести… — начал я, но Бруно тут же меня прервал.

— Нет, Эрнст, это ты послушай. Почему, ты думаешь, Гитлер и Гиммлер отрицают их осведомлённость о перевороте? Потому что они слишком важны, чтобы вмешиваться, слишком важны, чтобы рисковать своим положением и репутацией. Они нужны для высших целей, Эрнст, как и ты. Ты — лидер австрийских СС. Мы не имели права рисковать твоей жизнью, когда кто-то другой, менее значимый, мог отдать свою взамен, чтобы ты мог продолжить свою работу. Как же ты не понимаешь? Так всегда было, испокон веков, когда величайшие политики и главнокомандующие приносили в жертву тех, кого легко можно было заменить. А вот их — нельзя; им предначертан другой, славный путь, как и тебе. Ты должен быть благодарен, что кто-то был счастлив отдать за тебя свою жизнь. Они сделали это по доброй воле, Эрнст, их никто не принуждал. Они отдадут свои жизни ради великого будущего. Поэтому прекрати мучить себя из-за них, а тем более из-за какого-то ничтожества, по которому и так давно пуля плакала. Соберись.

Я кивнул несколько раз, только чтобы заставить его замолчать.

— Я пожалуй лучше пойду домой, — пробормотал я, подобрал свой портсигар и бросил деньги на стол. Он был одним из моих самых близких друзей, и тем не менее мне не терпелось убраться подальше от него. Мне было очень трудно просто понять все это. Всё, чего я хотел, это было забраться в мою кровать, натянуть одеяло на голову, и чтобы никто не трогал меня и не говорил со мной.

Бруно странно на меня посмотрел прежде чем встать и пожать мне руку, гораздо крепче, чем обычно, как если бы предупреждая меня о чем-то.

— Да, пожалуй, это хорошая идея. Ты сегодня сам не свой. Иди, отдохни, а я позже зайду, посмотрю, как ты.

— Спасибо.

— Хайль Гитлер, — прошептал Бруно, хоть и двое других посетителей, завтракавших у бара, были слишком далеко, чтобы его услышать.

— Хайль Гитлер, — ответил я, и чуть не выбежал на улицу.

Я был рад найти дом пустым, когда я открыл входную дверь своим ключом. Я позвал Лизель из прихожей и, не получив ответа, с невероятным облегчением понял, что она скорее всего помогала родителям в их лавке. Я бросил чемодан на пол, схватил бутылку бренди из бара в гостиной, взбежал вверх по лестнице, спрятался в углу за кроватью в спальне, что мы делили с Лизель, и попытался заглотать все содержимое бутылки как можно быстрее, вместе со слезами, стоящими в горле, которые я слишком долго сдерживал.

— Боже, что я наделал? — простонал я, прикусывая горлышко бутылки зубами в тщетной попытке совсем не развалиться на части. У меня ужасно кружилась голова, все мышцы сжимались в тугие узлы, и сухие, едва сдерживаемые рыдания обжигали горло, как будто кто-то сунул мне внутрь живую бабочку, и она теперь пыталась задушить меня своими трепещущими крыльями. Я влил больше бренди себе в рот, пытаясь убить и бабочку, и остальных моих демонов, которые, я готов был поклясться, уже царапали мой затылок своими крохотными когтями, смеясь надо мной и нашёптывая мне в ухо: «Ты теперь наш… Мы заберём твою душу… Ты наш…»

— Я попаду в ад, — сказал я вслух, только чтобы убедить себя, что те голоса были ненастоящими, что только мой был. Я был почти уверен, что постепенно схожу с ума. — Я убил человека, я нарушил самый главный закон Божий, и теперь я точно попаду в ад… Я — убийца… Я попаду в ад…

Я влил еще больше отвратительного пойла себе в горло, обжег его и сильно закашлялся. Восстановив наконец своё дыхание, я полез в карман в поисках сигарет, и к моему величайшему ужасу вместо портсигара вынул оттуда пистолет, тот самый пистолет, из которого я застрелил Доллфусса, и который стал тем самым оружием, что превратило меня из человека в животное, в нечто без души и чести, нечто, движимое только злостью и жаждой крови. Я выронил его из рук и едва добежал до ванной, где мой желудок избавился от всего алкоголя, что я в него влил, одним болезненным спазмом. Я упал на пол в надежде умереть в ту же самую минуту. Только вот, похоже, никому моя израненная душа не была ещё нужна: ни Богу, ни дьяволу. Я впал в полусознательный, затуманенный алкоголем сон, от которого Лизель разбудила меня несколькими часами позже.