Элли Мидвуд - Австриец

— Кальтенбруннер делает сейчас крайне важную работу в Австрии. То, что вам кажется незначительным, на самом деле очень даже важно для будущего обеих стран. И не забывайте, у него намного меньше шансов на повышение в Австрии, чем у вашего брата здесь, в Германии, а вот препятствий на пути куда больше.

— А может он просто не так уж и умен, рейхсфюрер! — надменно бросил Гейдрих. Я немедленно состроил оскорбленное лицо, хоть он и не мог меня видеть, и мысленно пообещал себе добраться до этого самодовольной скотины при первом же случае. — Мое мнение таково, что все его продвижение по службе случилось исключительно благодаря личному отношению к нему группенфюрера Дитриха. Он до сих пор был бы обычным рядовым здесь, в Германии. Он выделяется только на фоне его собратьев-австрийцев. Все они — ничто иное, как кучка недалеких простаков, ни породы, ни ума, ни интеллигентности в них. Кучка безродных дуболомов, полезных только из-за их физической силы. И вообще, группенфюрер Дитрих убедился в чистоте его арийского происхождения? Он слишком уж смуглый, вы меня извините.

— Рейнхард! — Рейхсфюрер расхохотался. — Да чем он вам таким насолил? Вы его только встретили, и вот уже сочинили целую обвинительную речь в адрес бедолаги безо всякой на то веской причины! Конечно, он — чистокровный ариец, его предки жили в том регионе Австрии испокон веков. Он — типичный динарец, вот почему он немного темнее, чем ваш типичный немец. Фюрер тоже из Австрии, и у него черные волосы, как и у меня, баварца. Не всем повезло с такой молочно-белой кожей, как вам, мой дорогой Рейнхард, так что оставьте Кальтенбруннера в покое с вашими подозрениями. И не забывайте, никто, кроме вас, в его чистокровности еще не усомнился; зато вот вашу люди до сих пор проверяют.

Это было уже что-то интересное. Я быстро избавился от сигареты и навострил уши, стараясь не упустить ни слова.

— Вы прекрасно знаете, что это неправда, рейхсфюрер! — Похоже, что Гиммлер задел чьи-то нервы, судя по слегка дрожащему голосу его протеже с едва заметными в нем нотками паники. — Это все мои враги… Это они распускают про меня слухи, чтобы настроить вас против меня! Во мне нет ни капли еврейской крови, я жизнью клянусь!

— Мои люди все еще в этом разбираются, Рейнхард, — Гиммлер спокойно отозвался. — Я верю, что вы верите, что вы — чистокровный ариец. Иногда мы попросту не знаем каких-то вещей, вот и все. Но в этом нет вашей вины, и поверьте, это никак не изменит моего к вам отношения. Не забудьте, любимый телохранитель фюрера Эмиль Морис наполовину еврей, как и генерал Мильх, герой войны, которых фюрер до сих пор называет своими дорогими друзьями и верными товарищами. Верность — вот что главное, Рейнхард, верность.

— Я всегда буду бесконечно верен моему фюреру, вам и рейху, рейхсфюрер!

— Я знаю, мальчик мой. Я знаю.

«Особенно после того, как я найду это затерявшееся свидетельство о рождении», — закончил я за него его мысль, ухмыляясь от уха до уха. За безукоризненным фасадом даже лидеры рейха прятали своих скелетов по шкафам. Я только что нашел скелет в шкафу Гейдриха. Теперь мне можно было спокойно ехать домой.

Я не мог дождаться окончания слушания, чтобы уже спокойно пойти обратно к себе в камеру. Я был ужасно болен и уже тысячу раз проклял свое решение вообще пойти в зал суда. К вечеру мне стало еще хуже, от гриппа или какой-то другой заразы, временно поселившейся в моем организме. Я отказался от ужина, не найдя даже сил подняться с кровати, и только покачал головой на вопрос моего охранника через окошко в двери. Этот чертов слепящий свет еще к тому же никак не выключали, и это вызывало еще большую боль в глазах, напоминающую ту, которую я испытывал после второго мозгового кровотечения. Я натянул одеяло на голову и свернулся в дрожащий клубок, обливаясь потом и трясясь от холода в то же время. Я даже не пошевельнулся, когда военный полицейский окликнул меня после очередной проверки:

— Кальтенбруннер! Голову закрывать нельзя, ты же знаешь правила!

Я был уже в полусознательном состоянии из-за высокой температуры, а потому и не понял, действительно ли он это сказал, и кто это вообще был, и где я был, и почему кто-то настойчиво вытягивал одеяло из моего сжатого кулака, разворачивая меня и трогая мое лицо. Второй голос присоединился чуть позже, и кто-то перевернул меня на спину, засучил мне рукав и вколол в вену иглу. Затем они расстегнули мою рубашку и начали прижимать что-то холодное и круглое к разным точкам на груди, вызывая противные мурашки своими настойчивыми прикосновениями. Мне было больно даже чувствовать одежду на себе, а они продолжали мять мне горло, нажимать под подбородком и за ушами, пока я из последних сил не ударил их по рукам и не отвернулся к стене.