Элли Мидвуд - Австриец

Я взглянул на нее и увидел, как она закрывает рот рукой, пытаясь сдержать смех.

— Ну хорошо! Похоже, у меня теперь есть кошка, фрау Фридманн! — снова проворчал я, пытаясь сам не улыбаться.

— Я просто… Никогда не думала, что вы такой кошатник, — проговорила она между едва сдерживаемыми смешками.

— Знаете что? Никакой я не кошатник! Я страшный человек! Я шеф РСХА! Я шеф гестапо! — моя речь была бесцеремонно нарушена кошкой, которая снова запрыгнула ко мне на колени, а оттуда и на плечо, удобно располагаясь вокруг моей шеи.

Аннализа хохотала уже в голос.

— О да, вы такой страшный, что просто держись! Даже кошка вон боится!

Пытаясь собрать остатки моего давно потерянного чувства собственного достоинства, я опустил глаза и тихо попросил:

— Хоть в офисе никому не рассказывайте.

— Не расскажу, герр группенфюрер, — отозвалась она, глядя на меня с улыбкой.

— Хайль Гитлер, группенфюрер! — Я отсалютовал Зеппу Дитриху и замер по стойке смирно, пока он смотрел на меня с улыбкой на лице.

— Вижу, хорошо тебя вымуштровали, да? — спросил он, встав из-за массивного стола из красного дерева. Он обошел меня по кругу, оглядывая меня также, как фермеры в Райде обычно оглядывали лошадь, что собирались купить. — Да уж, армия тебе явно пошла на пользу. Такая разница с первой нашей встречи! Салютуешь, как надо, стоишь навытяжку… Хорошо, очень хорошо. Я всегда говорил, тренировка и дисциплина — это самое главное.

Я ничего не ответил и продолжал смотреть прямо перед собой, как и положено было уставом. Он был прав, нас действительно хорошо вымуштровали наши командиры, и физически, и идеологически; и не давали нам отдыха до тех пор, пока все мы не маршировали, говорили и выглядели совершенно безупречно и как единый организм, так что когда мы одевали свои формы и ходили строем по плацу, невозможно было отличить одного от другого.

Они проверяли наши униформы и личное оружие каждое утро перед учениями, с тщательнейшей педантичностью поправляя кому-то ремень, если тот был на два сантиметра выше или ниже, чем положено. Они осматривали наши лица, чтобы убедиться, что мы все были чисто выбриты; они заставляли нас показывать им руки, чтобы они видели какими чистыми и ухоженными они были; они даже волосы наши проверяли и посылали нас к парикмахеру каждые две недели, чтобы подравнивать их до желаемой длины.

Они заставляли нас драться друг с другом, жестоко и бросаясь со всей силой на противника, все время повторяя, что настоящая товарищеская преданность формируется исключительно в схватке, но в то же время подчеркивая, что это своих арийских братьев мы должны признавать за равных, и только.

«Вы должны признавать и уважать только тех, кто одной с вами крови. Только ваши братья-арийцы вам ровня. Но не имейте жалости к тем, кто стоит ниже вас на ступенях эволюции, ибо они не ровня вам. Они — недочеловеки и не заслуживают вашей жалости. Убийство такого недочеловека не должно вызывать в вас ни стыда, ни раскаяния. Вы же не испытываете жалости и раскаяния, когда давите насекомое или другого вредителя? Нет, потому как такие вредители только отравляют и угрожают вашему существованию. В том, чтобы избавить мир от них нет ничего постыдного. Напротив, это принесет вам только славу. Ваша Родина всегда будет помнить ваши имена за такой славный поступок».

Они учили нас драться и убивать, при этом оставаясь безупречно красивыми. И после того, как мы закончили избивать друг друга до полусмерти, выбивать десять из десяти на стрельбище, обливаться потом во время отжиманий или подтягиваний, с одним из наших товарищей сидящим на нашей спине или свисающим с наших ног для дополнительной нагрузки, мы принимали душ, снова одевались в отглаженные формы и заканчивали наш день как и начинали: с иголки одетые, неподвижные как статуи, и ожидающие дальнейших приказаний.

— Вольно, труппфюрер Кальтенбруннер, — наконец сказал Дитрих, оставшись довольным своим осмотром, и хлопнул меня по плечу. — Я вот думаю дать тебе повышение. Только тебе придется для этого поработать.

— Я готов и жду ваших дальнейших приказов, группенфюрер.

— Ты уже какое-то время являешься окружным спикером от партии в Верхней Австрии, верно?

— Так точно, группенфюрер.

— Я слышал, у тебя неплохо выходит.

— Я боюсь, не мне об этом судить, группенфюрер.

— Ну что же ты, Эрнст, не нужно скромничать. — Дитрих улыбнулся, подошел к столу и взял один из аккуратно сложенных документов. — Мне тут недавно представили одну довольно внушительную статистику с количеством людей, присоединившихся к партии в твоем округе. Я был очень впечатлен, мальчик мой. Сам речи пишешь?