Элли Мидвуд - Австриец

Я попытался скрыть улыбку, когда он спросил о человеке, знание об одном только существовании которого все мои бывшие коллеги, ныне заключенные здесь, стали бы отрицать даже под пытками. Эйхман был главным архитектором Холокоста, главой программы уничтожения во всех лагерях, назначенный на эту позицию шефом РСХА, Гейдрихом. Я вздохнул, мысленно подготавливаясь к долгому разговору.

— Что конкретно вас интересует, доктор?

Американец помолчал какое-то время, обдумывая свой следующий вопрос, и затем взглянул на меня.

— Несколько дней назад я разговаривал с одним из ваших бывших агентов, Милднером, — он начал издалека, с задумчивым выражением лица. — Он рассказал мне… Хотя, с другой стороны, почему бы вам самому мне не рассказать, вашими словами, насколько тесные отношения вас связывали с Эйхманом?

— Тесные? — Я чуть не расхохотался. — Я видел его дважды в жизни. Вам судить, насколько у нас были тесные отношения.

— Можете описать случаи, при которых вы встречались?

— Конечно. Впервые мы встретились, кажется, в сорок третьем, когда я только занял новый пост. Кто-то сказал мне, что он тоже был из Линца, и я спросил его о его семье и как там были дела в городе. Он ответил, что все было прекрасно и дома, и в Линце. Этим закончилась наша первая встреча. Вторая состоялась за несколько дней до подписания капитуляции, когда он пришел спросить, какими будут дальнейшие указания насчет Австрии. Я был тогда уже назначен главнокомандующим всеми южными армиями, и все в Альпийском регионе докладывали непосредственно мне. Он приехал ко мне на виллу и спросил, идти ли ему в горы, чтобы присоединиться к партизанскому движению, к оставшимся СС, которые должны были саботировать действия союзников. Я сказал ему, что это была просто еще одна глупая фантазия, и что я бы на его месте уехал из страны. Думаю, он так и поступил. По крайней мере, я не слышал, чтобы кто-то нашел и опознал его тело. Это и было нашей второй, и последней встречей.

Переводчик закончил переводить мои слова, пока я тихо сидел, наблюдая за реакцией доктора Гольденсона. Он кивнул несколько раз.

— Некоторые говорили, что вы были близкими друзьями детства, — наконец сказал он.

— Друзьями детства? — Я изогнул бровь. — Чтобы быть друзьями детства надо хотя бы быть одного возраста. Вам, как психиатру, это должно быть как никому известно.

— С этим я соглашусь. Но как насчет того факта, что отец Эйхмана, который владел одной из фабрик в Линце, пользовался юридическими услугами вашего отца?

Я пожал плечами.

— Скорее всего, они были знакомы, этого я отрицать не стану. Но, будучи юристом и работая с сотнями людей, мой отец знал половину города. Эйхман-старший ни разу не был приглашен к нам на ужин, если вы об этом спрашиваете. Они знали друг друга, но не думаю, что они были близкими друзьями.

— Я также слышал, что ваши братья ходили с ним в одну школу?

— Этого я вам сказать не могу, по правде говоря. Это была очень хорошая школа и, учитывая социальный статус Эйхмана, это вполне возможно. Он был одного возраста с моими младшими братьями, но я ни разу не слышал, чтобы хоть один из них упоминал его имя. Но опять-таки, я к тому времени уже закончил школу и переехал в Грац, так что мы не так уж часто общались с моей семьей. Пару открыток там и тут, и редкие телефонные звонки, и только.

Доктор Гольденсон записал мои слова в его журнал и, снова погрузившись в свои мысли, начал постукивать карандашом по бумаге.

— Когда я спросил Милднера о вас и Эйхмане, он ответил, что каждый раз, как Эйман заезжал в РСХА и просил назначить встречу с вами, вы каждый раз отказывали. — Он посмотрел мне в глаза. — Могу я спросить, почему?

Я посмотрел на свои ногти и слегка улыбнулся.

— Если я скажу вам правду, вы назовете меня лицемером и всё равно не поверите. А врать мне в данном случае бессмысленно. Так что давайте оставим все, как есть, ладно?

— Давайте всё же попробуем правду вначале, — продолжал настаивать он.

Я разглядывал бетонный пол и, под его пристальным взглядом, невольно поднес руку ко рту. Я всегда ненавидел эту отвратительную привычку, когда кто-то кусал ногти, но и сам недавно начал это делать, в отсутствие сигарет. Я поймал себя как только мой палец коснулся губ, и быстро сунул обе руки себе между колен.

— Я не имею на это морального права, правда же… Столько людей умерло… Не умерло, мы их убили. То, что мы сделали с нашими евреями было самой страшной, огромной ошибкой. Поэтому-то я и не имею права приводить какие-либо доводы в свою пользу, когда речь идет о таком человеке, как Эйхман. Так что давайте оставим эту тему, доктор.