Элли Мидвуд - Австриец

Я улыбнулся самой из моих обезоруживающих улыбок, но даже это не возымело на нее действия.

— Не надо сваливать вину на алкоголь, и уж точно на меня. Я вообще не хотела тебя целовать!

— Но Далия, я же люблю тебя. — Я не думал вообще-то этого говорить, я даже не уверен был, любил ли я её на самом деле, но слова каким-то образом сорвались с моих губ, прежде чем я понял, что я такое говорю.

Далия замолчала на минуту. Она все еще хмурилась и её черные глаза все еще сверкали гневом, но лицо её начало понемногу смягчаться.

— Ты меня не любишь. Ты просто говоришь это, чтобы залезть мне под юбку, — вынесла она свой вердикт и сложила руки на груди.

— Нет! Ну, то есть, я был бы не против конечно, но я правда тебя люблю. Честно!

Она разрешила мне остаться, но с условием, что единственное, чем мы будем заниматься, это домашней работой, и что я буду держать свои руки и все остальные части тела при себе. А дома, ночью, я лежал под тонким одеялом и прислушивался к ровному сонному сопению моих братьев, а когда я наконец помог себе с тем, с чем Далия отказывалась мне помочь, я начал размышлять, была ли хоть доля правды в моих словах.

Мне казалось, что я любил её… Я не был уверен наверняка, но опять-таки, она была первой девушкой, которую я так близко знал. Она была моим лучшим другом, да к тому же, откуда мне было знать, какая она должна быть, любовь? Если я так сильно её хотел, значило ли это, что я её любил? Или же она была права в своем утверждении, что это было чисто физическим влечением с моей стороны и ничем больше? В одном только я был уверен: с её строгим воспитанием она никогда не позволит мне сделать с ней то, чего мне так хотелось. Только если бы я надел кольцо ей на палец, тогда может она была бы менее строгой с её будущим мужем.

Я невольно улыбнулся при одной только мысли о том, чтобы быть чьим-то мужем, но в то же время, мне даже нравилось, как это звучало. Если уж я мог позаботиться о своей собственной семье все это время, с тем, чтобы заботиться всего об одной девушке, я уж точно бы справился. Придется, конечно, подождать еще три года до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать и нам официально можно будет жениться, но мы же всё равно будем обручены, так что не будет ничего такого в том, что мы начнем спать вместе? Я ведь всё равно не разорву помолвку… Да и не мог я никого другого представить на её месте.

Моя улыбка стала еще шире при мысли о том, как вытянутся лица у моих одноклассников, когда я объявлю им о своей помолвке. У большинства из них не было еще даже подружки. А затем мне вдруг вспомнились слова отца: «Не смей больше приближаться к этой еврейке!» Ну что ж, значит, придется ему смириться с моим выбором. Я уже не был ребенком, кому можно было что-то запрещать. К тому же, я был уверен, что со временем он узнает поближе и полюбит её и её семью. Я надеялся, что он поймет.

— Как я понимаю, ваши отношения были немного более личными, чем просто шефа и его подчиненной?

«Нарыл всё же где-то на нее досье, сукин ты сын. Не мог оставить её в покое, да?»

Я не удосужился открыть глаз по двум причинам: во-первых, даже обычный солнечный свет вызывал у меня сильнейшую мигрень, а во-вторых, вид доктора Гилберта удваивал эту мигрень, даже когда он молчал. Иногда он просто стоял вот так у моей кровати, пристально уставившись на меня, пока я притворялся спящим или без сознания. Бог его знает, чего он так на меня смотрел. Может, думал о том, чтобы придавить мне лицо подушкой пока никого рядом не было, чтобы отомстить за все, что я сделал с Австрией и его народом в частности. Я бы его даже не винил.

— Герр Кальтенбруннер?

— Что?

— Аннализа Фридманн. Она была вашим личным секретарем, разве нет?

— Я полагаю, вы уже знаете ответ на этот вопрос. Зачем меня спрашивать?

— Я спрашиваю не о её официальной позиции, я спрашиваю о ваших личных отношениях.

— А с чего вы вдруг так интересуетесь, спал ли я со своей секретаршей, доктор Гилберт? — Я постарался вложить как можно больше сарказма в свой голос, чтобы только убедить его, заставить поверить, что для меня она была никем. Пустым местом, просто еще одной хорошенькой девчонкой, которую я затащил в постель, чтобы сбросить его со следа. Хорошо было, что руки мои были спрятаны под одеялом; после того, что со мной случилось, я все еще не мог контролировать свои эмоции. Пальцы начинали слегка дрожать каждый раз, как меня что-то беспокоило, поэтому-то я и был рад, что психиатр не мог их сейчас видеть.