Элли Мидвуд - Австриец

— Что? — я ухмыльнулся в ответ. — Вы считаете меня жалким?

— Нет. Я вот думаю, что будь мы на фронте и будь я русской снайпершей, я бы вас не застрелила.

Я обдумывал слова отца Вильгельма, изучая то свои ногти, то пол под ногами. Я редко ходил на мессу с матерью, но завел привычку приходить в храм каждый раз, когда чувствовал необходимость с кем-то поговорить — с кем-то, кто не был моей матерью, вернее сказать. Если бы она только знала, что творилось у меня в голове, она наверняка разрыдалась бы снова, обвиняя себя в том, что не могла обеспечить нам троим то беззаботное детство, о котором она и мой отец так мечтали, но которое больше не могли позволить.

Да и не было в этом её вины, это все та чертова война, которую ни она, ни мой отец не могли предвидеть, или вернее тот факт, что мы только что проиграли эту войну, ко всеобщему удивлению, так как до последнего дня все были более чем уверены, что на фронте ситуация была в нашу пользу, что только еще больше ухудшило положение наших дел. Поэтому-то я и взял в привычку не обсуждать с матерью то, что могло её расстроить. Отец Вильгельм же, напротив, оказался тем человеком, к которому я всегда мог обратиться — всегда спокойный, собранный и готовый выслушать все мои невеселые мысли.

— Иногда мне кажется, что Он покинул меня, святой отец. — Я вздохнул. Это было еще одной причиной, почему я так искал его общества: он никогда не давал волю гневу и не начинал стыдить меня за святотатство в доме Божьем. Он меня понимал, всего-то навсего, и никогда не произносил громких или покровительственных речей.

— Он никогда не покидает своих чад, Эрнст. Он может посылать нам испытания время от времени, но только тем из нас, кто могут с ними справиться. Все, что вызывает в тебе страдания сегодня, сделает тебя сильнее завтра. У Господа всегда есть план, только вот наши человеческие глаза слишком близоруки, чтобы разглядеть целую картину. Даже сейчас, через тернии, Он ведет тебя навстречу твоей судьбе.

— Судьбе? — Я криво усмехнулся краем рта. — Не думаю, что мне предначертано стать кем-то великим. Я буду считать, что сделал большое дело, если мне хотя бы удастся закончить школу и прокормить семью.

— Никогда не принижай своих способностей, Эрнст. У любого из нас есть шанс стать великим, нужно только выбрать правильный путь. Не легкий, а правильный. А правильный путь никогда не бывает легким.

Я кивнул и поцеловал его руку, в то время как он начертил невидимый крест у меня на лбу. А как только я переступил порог дома, мама бросилась мне на шею.

— Он жив, Эрни!!! Жив! Я только что получила извещение, Хьюго жив! Он был ранен и находится в госпитале для военнопленных во Франции! Но он всё же жив и скоро вернется домой!

В этот раз её слезы были от счастья, и я плакал с ней вместе, чувствуя, будто гора свалилась у меня с плеч. Я с такой уверенностью всех убеждал, что он вернется, что я понятия не имел, как бы я пережил новости о его смерти. Я никогда не простил бы себе этого, что я вселил ложную надежду в их измученные сердца. Я поднял глаза к потолку и прошептал:

— Спасибо.

Мой отец был жив.

Я не мог дождаться, чтобы поделиться радостными новостями с Далией позже тем вечером. Её родители только накрывали на стол и настояли, чтобы я поужинал с ними. Приглашение их я принял с благодарностью, несмотря на то, что уже поел дома. Однако, когда твое главное блюдо больше напоминает крохотный гарнир, никто бы не отказался от того пира, что устроили Кацманы, а мне это казалось именно пиром.

Они разделили мою радость по поводу новостей об отце с самыми искренними улыбками и объятиями, и пожелали ему скорейшего выздоровления и благополучного возвращения домой. Доктор Кацман даже налил мне бокал вина, чтобы отпраздновать событие, который я выпил быстрее, чем следовало. Когда, по окончании ужина, я поднимался вслед за Далией в её комнату, я улыбался и от новостей, и от приятного тепла в груди.

— Может, к чёрту сегодня домашнюю работу? — Я подмигнул ей, устраиваясь поудобнее на её кровати.

— Вот папа услышит, что ты говоришь, и выгонит тебя.

Она бросила взгляд на открытую дверь. Как только я вернулся с фермы этим летом, доктор Кацман оглядел все мои сто восемьдесят сантиметров снизу вверх, прочистил горло, и предложил, что пожалуй будет лучше, если с этих пор дверь в комнату Далии будет оставаться открытой. Почему-то он вдруг перестал доверять мне находиться наедине с его семнадцатилетней дочерью, которая превратилась в красивую молодую девушку. Я разглядывал её изящную фигурку, которую не могло скрыть даже её скромное платье, пока она рылась в своем школьном портфеле, и думал, что может доктор Кацман и был прав. Почти каждую ночь дома я представлял, как бы она выглядела без этого платья.