Федор Чиспияков - В долинах Мрас-Су

Весь улус готовился к тою: гнали самогонку, варили пиво. Все вышло так, как и рассчитывал Тастак-бай. Мултыгаша захватили врасплох. Ийванчы свалили арканом с ног. Самого Карам-бая связали по рукам и ногам. Целый день шли веселые разговоры о похищении.

Зато невесел был Погда-паш.

— Ну, как невеста? — спрашивал хозяин.

— Кусается. В руках палка.

— Баба! — рассердился Тастак-бай.

А сегодня Погда-паш и вовсе расстроился.

— Вчера была палка, нынче нож. Если бы не крепкий замок — убежала бы. Всю ночь меня мучила: сидит у порога с ножом и не подпускает. Еще убьет проклятая девка. Надо отобрать нож.

— Баба! — еще раз сказал Тастак-бай и пошел к Аксинье сам. — Завтра той, а ты ничего с девкой сделать не можешь? Я что ли за тебя буду?

Вдвоем они легко обезоружили девушку и связали ей руки.

— Теперь справишься?

— Теперь справлюсь, — ухмыльнулся Погда-паш, провожая хозяина. Потом торопливо вернулся в амбар и плотно захлопнул за собой дверь.

<���в книге отсутствует страница и соответственно часть текста>

то, что оно раскололось на мелкие куски и теперь их никогда уже не собрать вместе.

Но постепенно сознание возвращается к нему, и он отчетливо вспоминает последние минуты.

…Под вечер, как обычно, он и Зими сидели у шалаша, над обрывом. Сидели и разговаривали. Зими говорил, что ему совсем хорошо, что раны заживают, и через день-два они пойдут в Мыски, может быть и в большой город. Санан будет учиться, вступит в комсомол. Мальчик влюбленными глазами смотрел на своего друга и был счастлив, как никогда, в своей короткой, безрадостной жизни.

И вдруг этот выстрел. Зими упал, даже не охнув. Схватил рукой пучок травы да так и остался лежать со стиснутыми пальцами. На камни брызнула кровь.

А из кустов с торжествующим ревом выбегали люди. Санан узнал звериное лицо Гордея, еще двоих-троих бандитов, — он их видел у Тастак-бая. Но больше всего его поразили круглые, совиные глаза Карака. Так вот кто выдал Зими!

Санан подбежал к обрыву и кинулся вниз.

Мрас-су волнуется и стонет, тревожно кричат беркуты.

Откуда-то доносится печальная девичья песня. Голос знакомый. Наяву это или во сне? Наверное, во сне, потому что перед глазами вдруг запрыгали Гордей и Тастак-бай. Они говорят: «Снова наше время вернулось» и смеются. Но появляется Зими и они исчезают.

Потом Санан снова слышит грустную девичью песню и теряет сознание.

Очнулся он в юрте Ак-Сагала. Старик стоял перед ним с чашкой молока в руках. У очага, склонив головы, сидели Муколай и Ак-Салай.

Санан лежал на кошме. Под головой — подушка. Это было первый раз в его жизни, и наверное поэтому голова не так болела, как в лесу.

Когда он открыл глаза, старые друзья радостно заулыбались и склонились над его постелью. Они что-то говорили, но мальчик не слышал ни слова. Сам попытался что-то сказать и не смог. Он только понял, что жив, что лежит не в лесу, а в улусе.

— Как он сюда попал? Как его нашли верные друзья?

Но юрта неожиданно качнулась. В одну сторону, в другую. И поплыла куда-то вместе с Сананом. Перед глазами завертелись красные, синие, желтые круги…

…Десять дней и ночей пролежал Санан в забытьи. Десять дней и ночей он бредил. Чаще всего разговаривал с Зими.

Однажды Зими появился с незнакомым человеком. Но мальчик догадался: Ленин. В шалаше над обрывом он много слышал о нем.

Иногда появлялись Гордей, Тастак-бай или Карам-бай. Толстый Тастак-бай летал вокруг мальчика и стрекотал, как сорока. Карам-бай на глазах обрастал шерстью и превращался в какого-то огромного зверя.

Что происходило в это время в юрте, он не видел и не слышал. Только однажды, очнувшись на мгновение, расслышал несколько слов: «Аксинью так и не нашли. Наверно, утолилась». Санан вспомнил девичью песню в лесу над Мрас-су и хотел сказать: «Жива Аксинья». Но не успел.

Ак-Сагал почти не отходил от больного. Частенько забегали в юрту Ак-Салай и Муколай. Они тихо садились у очага, шепотом расспрашивали старика, качали головами и так же тихо уходили. Друзья были уверены, что мальчик не выживет.

На одиннадцатый день Муколай взял в свои руки исхудалую руку Санана и вскрикнул:

— Холодная! Как лед.

Ак-Сагал легко, словно юноша, подбежал к постели.

— Цветок еще не распустился, а его уже сорвали, не дали цвести, — сказал он.

И в это время Санан пришел в себя.

Ак-Сагал засуетился около больного, повторяя одно и то же:

— Жив мой мальчик! Жив!

Муколай только смеялся. Ак-Салай хлопал в ладоши и приплясывал.