Саймон Терни - Калигула

Я замотала головой:

– И что же ему делать?

– Вариантов не слишком много, – пожал плечами мой супруг. – Мы подойдем к Риму, там он позволит легионам сбросить дополнительную ношу и тем самым решит хотя бы эту проблему. А потом встанет под стенами города лагерем и будет ждать, когда сенаторы передумают.

– А если они не передумают? – спросила я.

– Тогда я вижу только два пути. Или Калигула покинет Рим – может, вновь обоснуется в Лугдуне, – или войдет в город с помощью острой стали, как поступил когда-то Сулла.

– Ни один из этих вариантов ни к чему хорошему не приведет, – заметила я.

– Хотя бы он пошел в Рим, – прошипела Агриппина.

От удивления я заморгала. Это был первый раз почти за целый год, когда сестра вмешалась в нашу беседу, если не считать оскорблений и ругательств.

– Что? – резко обернулся к ней Виниций.

– Да пусть же он ворвется в Рим! Там достаточно людей, которые сотрут с его лица самодовольную ухмылку победителя. Сулла вошел в город силой и спустя четыре года был мертв. Цезарь вошел в город силой и погиб спустя шесть лет. А давайте сделаем ставки, сколько продержится наш маленький Гай, прежде чем сенат вонзит ему в спину свои кинжалы.

На краткий миг установилось оцепенелое молчание, а потом я вцепилась в горло сестры в стремлении заставить эту ведьму замолчать – навечно. И был шанс, что Агриппина закончит свои дни прямо там, несмотря на всю свою силу и упорство, но Виниций сумел меня оттащить. Она обошлась лишь царапинами и синяками.

Никогда еще я не испытывала столь неудержимого желания убить.

Калигула обосновался в бывшем имении нашей матери, которое находилось через реку от города. Мне не передать, как странно было вновь оказаться на вилле, которая хранила воспоминания о нашем счастливом детстве. Нас с Агриппиной – и с неизменной урной с прахом Лепида – поместили в старом сарае в саду, откуда были видны те самые скамьи, на которых мы сидели с Нероном и Друзом после их возвращения из Африки. Нельзя сказать, что я была рада вернуться домой. Теперь он превратился в обитель привидений, хотя даже самые беспокойные мертвецы не могли сравниться с ужасами, что порождал мой мозг в черные ночные часы.

Ослепительные, выжигающие глаз сполохи красного и белого постепенно сливаются в багровый купол. Словно клинки, его пронзают сияющие лучи римского солнца. Мир под этим куполом отвратительно алый, и солнечный свет колет и рубит его своими острыми мечами.

Издалека все еще слышен рев толпы.

Я шагаю медленно, спокойно.

На меня нисходит странная апатия, чувствую себя утлой лодкой на бурных волнах моря отчаяния, которое всегда со мной, темное и бескрайнее, грозящее поглотить. Однако неожиданно все меняется. В бесстрастный покой моего ума врываются новые эмоции… неистовые, пугающие.

Внезапный страх. Шок. Даже ужас. Этого не может быть!

Моя рука взмывает, чтобы отвести невидимую угрозу. Нет! Вокруг только самые близкие. Это невозможно. Подобные угрозы исходят от врагов, не от друзей.

Блеск металла. В меня летит голубая норикская сталь, подсвеченная вездесущим ядовитым багрянцем. Я отшатываюсь, и лезвие, которое искало мое горло, утыкается в кость.

Агония. Всплески боли и паники. В это невозможно поверить… Я в ужасе!

Появляется кровь. Передо мной – моя рука, нелепо черная посреди красноты смыкающегося мира. О, сколько крови! Я пытаюсь что-нибудь сделать, но мне не дают. Меня держат.

Мы прожили на вилле около месяца. В доме собралась вся свита императора, а на широких полях имения встали лагерем и армия, и преторианцы. Измена двух легионов, замышлявших на севере бунт, наконец-то была предана забвению. Калигула освободил их от добавочного груза и вернул штандарты. Наверное, мне следовало переживать из-за того, что богатые виноградники и ухоженные сады поместья были уничтожены ради постоя грязных, усталых легионеров, но в те дни подобное утратило для меня значение. Обычно по утрам я просыпалась после кошмаров такой измученной и испуганной, что порой целый час не могла прийти в себя и вспомнить, кто я и где нахожусь. Зато иногда пробуждение вообще не требовалось – сон лишь заглядывал ко мне и тут же улетучивался в поисках более спокойного уголка.

После того как Агриппина внезапно заговорила со мной и Виницием, у нее словно развязался язык и она больше не умолкала. А я, бледная, со слезящимися от недосыпания глазами, опять должна была день за днем бороться со жгучим желанием вырвать и растоптать ее жало. Каждое слово сестры было пропитано смертельным ядом.