Саймон Терни - Калигула

В дальнем конце курии, справа и слева от алтаря Виктории, было еще по одной двери. В правую вошли два преторианца и захлопнули ее за собой. Левая оставалась открытой, пока в проеме не появился Калигула – величественный и грозный, несмотря на искромсанную и залитую кровью тогу. При виде раненого императора сенат разом ахнул. С полыхающими гневом глазами Калигула решительно прошагал через зал к своему креслу, но не сел.

Все разговоры стихли, и наступила гробовая тишина: пожалуй, мы бы услышали, как падает на пол птичье перышко. Я нервно сглотнула, мысленно призывая брата держать свою вспыльчивость в узде. Если он целый год не мог переступить порог курии из-за стычки с Сабином на первом заседании, то что последует за покушением? Калигула всегда отличался почти неумеренной щедростью и был самым нежным и заботливым братом, какого только могла пожелать сестра, но его характер был столь же горяч, сколь улыбка – тепла. Мое воображение уже рисовало кровавые сцены. Я представляла, как по полу растекается багровое озеро, как сбегают по ярусам скамей бесконечные алые ручьи, как растет гора трупов и двести пятьдесят голов торчат на кольях вокруг курии…

Всеми силами души я молила брата о милосердии и трезвости ума.

Мои молитвы были услышаны. В какой-то мере.

– Встать! – скомандовал Калигула, скомандовал негромко, но грозно, и в абсолютной тишине короткое слово прогремело словно крик; ответом ему были почти осязаемые смятение и сомнение, но никто из сенаторов не пошевелился. – Встать! – повторил приказ император, и на этот раз угроза в его тоне не оставила выбора.

Все поднялись.

Позади Калигулы в зал зашли преторианцы – весь отряд, прибывший с нами. И закрыли последнюю дверь. Мы оказались взаперти, и вдруг огромный зал стал тесным и душным. Он словно сомкнулся вокруг нас, превратившись в склеп, полный народа.

– Проверьте всех. Найдите тех, на ком есть кровь, – зловеще распорядился император, и солдаты начали просачиваться сквозь стоящих людей и осматривать каждого сенатора с головы до ног в поисках обличающих красных пятен на их белоснежных тогах.

Процесс оказался небыстрым. Тщательный досмотр одного за другим повышал напряжение в зале. Наконец преторианцы вывели четверых на середину. Брат шагнул вперед, краем белой тоги утирая с лица кровь, однако она вновь и вновь выступала из раны на его лбу.

– Вы, четверо, – ощерился он, – в отличие от ваших собратьев по предательству, которые хотя бы смело погибли в бою, вы сбежали в надежде спасти свои шкуры. За вашу трусость вы поплатитесь. Каждый человек, что лежит сейчас в атриуме, будет должным образом похоронен и получит монету для лодочника. Однако вас четверых до заката отведут на Лестницу Гемоний, где казнят подлых преступников, которыми вы и являетесь, чтобы верный народ Рима мог разорвать ваши тела и растащить кости на сувениры.

Приговоренные сенаторы взвыли, умоляя о пощаде, но преторианцы действовали стремительно: в мгновение ока они вытолкали заговорщиков в одну из задних дверей. С треском захлопнулись деревянные створки.

– Почтенные сенаторы, должно быть, это простое совпадение, – раздался в гнетущей тишине голос Калигулы, – что сегодня среди вас нет моего возлюбленного дядюшки?

Меня пробрала ледяная дрожь. Клавдия здесь нет? Все мое существо отрицало мысль о том, что наш родной дядя может быть в числе заговорщиков. Но пока не нашлось объяснения мечу Геликона. Сам бывший телохранитель никак не мог находиться в этом помещении. А если не Геликон, то кто поднял на императора этот меч, словно в память о Тиберии?

Прямых улик, разумеется, не было и быть не могло. Клавдий, если он и правда виновен, ускользнул бы от любого обвинения – в науке выживания он уступал лишь Гаю. А Геликону, при всей его безжалостности, не хватило бы ума спланировать нечто подобное или хотя бы помочь кому-то это спланировать, да и в курию его бы не пропустили.

– Я прихожу к убеждению, – продолжил император, медленно оглядывая собрание римской знати, – что если бы какой-нибудь философ захотел изучить природу и устройство предательства, то ему достаточно было бы одного визита сюда, о благороднейший сенат!

Это прозвучало неожиданно. Несмотря на арест четверых сенаторов, остальные чувствовали себя в безопасности: их-то не обвиняли в покушении на убийство. Даже если в заговоре они не принимали участия, этого было недостаточно, чтобы спасти их от презрения со стороны императора.