Роберт Штильмарк - Крылатый пленник

Офицер молча разглядывал пленных, делал пометки в бумагах; сзади, в толпе, прошелестел сдержанный шёпот, как в церкви. Женский голос произнёс очень тихо и удивлённо:

– Альзо, кайне бандитен! [40] Also, keine banditen – Значит, не бандиты ( нем. )

Жандарм наклонился, выгнул шею, чтобы взглянуть на женщин из-за фигуры пленного, сделал строгие глаза и попросил:

– Абер битте штиль! [41] Aber bitte still – Помолчите, пожалуйста ( нем. )

Потом обратился снова к пленному:

– Что вас побудило к побегу?

– Нас морили голодом. Нас мучили и били. Нас расстреливали безо всякой вины. Нам было всё равно: умереть или убежать. И мы убежали в надежде вернуться на родину или умереть не от голода.

Шёпот сзади усилился. Слова Вячеслава явно произвели впечатление на баварских крестьянок. Только сейчас и они, и их мужья поняли, кого они с таким усердием помогали ловить. Суровость исчезла с их лиц. Женщины откровенно вздыхали, подпирая рукой подбородки. Атмосфера сочувствия к беглецам незримо распространялась в этой деревенской канцелярии, и жандармскому офицеру не понравилась такая атмосфера. Записав показания, он приказал:

– Обыскать! Пленные, расстегнитесь!

Беглецы даже не сразу сообразили, какая угроза нависла над ними. И только из тихой реплики жандарма начальнику конвоя: «если кража – к стенке!» все трое поняли, что будут искать исчезнувшее ночью бельё как законный повод для расстрела… «Чтоб человека растянуть не где-нибудь и как-нибудь»… Староста уже разглядывал на пленном воротник сорочки.

– Хир, – произнёс он испуганно. – Вашше… Хир… [42] Wäsche… Hier – Бельё… Здесь ( нем. )

– Где пострадавшая? – взгляд жандарма стал колючим. Дело шло к концу. Староста поманил кого-то в толпе:

– Марта, иди-ка сюда ближе. Кук мал… [43] Kuck mal – посмотри-ка ( нем. ) Это твоё бельё?

Из толпы робко выдвинулась женщина лет тридцати-тридцати пяти. Серьёзное, миловидное лицо, сейчас смущённое. Правдивые глаза… Она посмотрела сквозь расстёгнутую на груди куртку на свежевыстиранное бельё, ещё прочное и чистое, кое-где чуть подгоревшее при сушке. Вероятно, аккуратные руки самой Марты вышили на рубахе и на поясе кальсон одинаковые инициалы голубыми нитками. Инициалы мужа или брата…

Марта машинально протянула руку к воротнику рубахи, дотронулась до голубой метки и взглянула в глаза пленнику. Он тоже смотрел прямо в глаза Марте. У самого своего лица он видел крупную натруженную руку крестьянки. Что они прочли друг у друга в глазах – осталось ведомо им одним…

– Нихт майне вэшше! [44] Nicht meine wäsche – Бельё не моё ( нем. )

Сзади тихонько охнула вся толпа. Разрядилась напряжённая тишина. Солдаты, уже взявшие было винтовки «на ремень», чтобы тут же, напротив, у кирпичной стенки сарая исполнить команду, снова поставили ружья к ноге. Марта отошла в толпу крестьянок. Больше Вячеслав её никогда не видел.

Где ты сейчас, баварская крестьянская женщина Марта?! Если бы было мыслимо, чтобы через головы солдат и жандармов, бундесратов и министров дошло бы до ушей твоих это слово о русских людях, от которых ты отвела руку смерти, прими сердечную признательность от наших людей. Они умеют ценить самое малое самоотречение во имя человечности и от души говорят тебе: спасибо!

После допроса пленных вернули в их «культурную» карцерную каморку и вновь оставили одних.

Прошло полчаса. Загремел замок. Пленники встали, готовясь к этапу. Но вошли не жандармы. Незнакомая крестьянская женщина принесла большую кастрюлю густого немецкого супа, заправленного мукой и поджаренным луком. Миску прикрывали сверху три тарелки, на тарелках лежали могучие ломти крестьянского хлеба (в Германии крестьяне получали его по карточкам из булочной, куда сдавали муку). Принесены были и три алюминиевые ложки с неизменным пауком свастики на черенках. Женщина боязливо остановилась в дверях, а два седовласых старика-охотника внесли еду в карцер. В секунду и суп, и хлеб исчезли, а тарелки… не требовали и мытья!.. Все трое встали, повернулись к дверям, поклонились женщине по-русски и сказали:

– Данке шэн, либе фрау! [45] Danke schön, liebe Frau! – Большое спасибо, милая женщина! ( нем. )

Старики приняли посуду и похлопали пленных по плечу. Покачали головой, повздыхали. Глаза у них были влажные и печальные, у этих немецких стариков. Может, своих погибших сыновей вспомнили? Дверь они медленно заперли, потоптались за ней и пошли прочь тяжёлой мужицкой походкой. Полевой жандарм, стоявший у окошка, на улице, наблюдал всю сцену и ни слова не сказал.