Александр Чаковский - Победа

Ошибочно решив, что нынче Сталина можно «уговорить» на все, Бирнс попробовал «поторговаться» еще насчет инвестиций.

— Может быть, вопрос о германских инвестициях за границей вы согласитесь вовсе снять?..

Сталин в ответ отрицательно покачал головой.

— Но вчера, — опять вмешался Бевин, — я понял вас так, что советская делегация полностью отказывается от претензий на инвестиции!

— Вы поняли нэ совсэм так, как следовало бы, — ответил Сталин, вроде бы сожалея, что Бевин такой «непонятливый».

— Как же так! — повысил голос английский министр Иностранных дел. — Ведь все мы слышали, что вы сказали вчера! В конце концов, есть стенограмма!..

— Стенограммы нет, есть протокол, — поправил его Сталин. — Но самое важное из того, что мы здесь говорим, несомненно фиксируется. Так вот, можете проверить протокольные записи. Вчера я говорил то же самое, что повторяю сегодня: мы отказываемся от германских капиталовложений в Западной Европе и Америке. По сравнению со вчерашним сегодня с нашей стороны делается даже уступка союзникам: мы отказываемся от германских инвестиций во всех странах, кроме Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии.

Потом Сталин вдруг улыбнулся с хитрецой и спросил Бевина совсем миролюбиво:

— Нэ понимаю, па-ачему вы так волнуетесь? Известно ведь, что в Западной Европе и Америке германских инвестиций было гораздо больше, чем на Востоке.

Некоторое время Бевин и Бирнс продолжали вести теперь уже ленивую дискуссию со Сталиным. Но в конце концов оба поняли ее бесполезность, и Бевин решил поставить точку.

— Я хотел бы получить заверение, — сказал он, — что американские и британские вложения не будут затронуты, в какой бы зоне они ни находились.

— Ну, конечно! — охотно заверил его Сталин и добавил под общий смех: — Насколько мне известно, мы с Соединенными Штатами и Великобританией не воевали и не воюем.

О, Бевин еще будет мстить Советскому Союзу за то, что глава нашей делегации вызвал этот смех, и за многое другое. В то время как Черчилль произнесет свою «фултонскую речь», а потом будет носиться в Вашингтоне по Белому дому с планом атомной бомбардировки Советского Союза, Бевин сделает все от него зависящее, чтобы в нарушение Потсдамских соглашений добиться ремилитаризации Германии. Он подпишет Северо-Атлантический пакт и от имени английского правительства отклонит предложенный Советским Союзом Пакт мира. Вместе с Эттли он свяжет Англию с самыми агрессивными кругами США, будет всячески натравливать их на СССР и одновременно пресмыкаться перед ними…

Но все это произойдет еще в будущем, правда недалеком. А пока что Бевин сидел за столом мирных переговоров в Цецилиенхофе, задавал вопросы, бросал реплики, безуспешно пытаясь привлечь к себе всеобщее внимание и очень злясь на то, что ему не воздают здесь должного…

…Итак, решение о судьбе германских инвестиций было принято. Костер, разгоревшийся вокруг этой проблемы, благополучно потушен. Лишь некоторые его угольки продолжали тлеть.

Эттли предложил ввести в Репарационную комиссию Францию. У Сталина не было никаких возражений по существу. Он знал, как героически действовало во время войны французское Сопротивление. Он помнил, что Франция была жертвой немецкой оккупации. Но жизненные интересы Советского Союза и народов Восточной Европы заставляли советского лидера все время смотреть вперед, а не только назад. Будущая Франция конечно же окажется частью западного блока, несмотря на все, может быть, даже субъективно искренние заверения де Голля в дружбе с Советским Союзом.

Сам Сталин хотел, очень хотел дружбы с Францией, однако, будучи реалистом, сознавал, что если ей придется выбирать между советскими и американо-английскими интересами, то она по доброй ли воле или под давлением конечно же примет сторону Запада. Поэтому, не отвергая предложения Эттли, но помня о необходимости поддерживать в Репарационной комиссии хотя бы относительное «равновесие» сил, Сталин внес дополнение:

— Давайте пригласим еще и Польшу. Она сильно пострадала во время войны.

— Я понял так, что все мы согласились пригласить в комиссию Францию, — удовлетворенно произнес Эттли, помалкивая о Польше.

Сталин тотчас напомнил о ней:

— А Польшу?

— Я предлагаю компромисс, — вмешался в спор Трумэн. — Вчера вы, — сказал он, обращаясь к Сталину, — заявили, что возьмете на себя удовлетворение претензий Польши по репарациям. Так?

— Именно так, — подтвердил Сталин.