Александр Чаковский - Победа

— Следующий вопрос — об экономических принципах в отношении Германии, — объявил Бирнс.

По этому вопросу споров почти не было. Прояснив кое-какие неясности, Сталин сказал:

— Нэ возражаю.

Трумэн, очевидно, искренне отреагировал на это тоже единственным словом:

— Благодарю.

Угли потухшего или, точнее сказать, затухающего костра тревожно засверкали вновь, когда Бирнс спросил у председательствующего, можно ли перейти к следующему вопросу — о военных преступниках.

В этот момент среди советских делегатов, экспертов и секретарей возникло движение. Нет, они ничего не сказали, только чуть качнулись друг к другу. Лица их побледнели, кожа не щеках натянулась.

Надо ли объяснять причину? О ней легко догадаться. С тех пор как Красная Армия вступила в пределы Германии, советским военнослужащим было запрещено думать о мести. Как должное восприняли этот запрет и все остальные граждане СССР. Привычный лозунг-клятва: «Не забудем — не простим!» — обрел иной смысл и иное звучание: «Не забудем, но мстить не будем!».

Советские люди могли желать и желали возмездия, но не мести. В порядке возмездия надо было уничтожить гигантские кузницы оружия на германской территории, ликвидировать нацизм и примерно наказать тех, кто лично, сознательно помог Гитлеру прийти к власти, кто вместе с ним взлелеял проклятый «План Барбаросса», чьи руки обагрены кровью мирных граждан — советских, польских, французских, болгарских и многих-многих других. Возмездие по закону. Но не слепая месть! Таков был призыв партии, призыв Сталина. Так пусть свершится хотя бы возмездие!..

И вот сейчас предстоит обсуждать этот вопрос. Сейчас!

Чьи имена будут названы первыми? Гитлера и Геббельса? Но их, как утверждают, уже нет в живых. Значит, Геринга, Гиммлера, Бормана, а за ними потянется вереница маленьких герингов, Гиммлеров и борманов. Тех, кто изобрел газовые камеры-«душегубки». Кто сжигал тысячи замученных людей в печах концлагерей. Кто снабжал вермахт дальнобойными орудиями, обстреливавшими блокадный Ленинград. Кто снабжал Гитлера деньгами для содержания армии — своры «гауляйтеров» разного ранга: кровь советских людей, кровь народов Европы они обращали в золото…

Всем ли им смерть? Это пусть решит суд — беспощадный, но справедливый. «Каждому — свое», — писали они на воротах концлагерей. Пусть же и сами получат по заслугам: каждый — свое.

— Расхождение по данному вопросу, — продолжал докладывать Бирнс, — заключается лишь в одном: следует ли уже сейчас или пока не следует упоминать фамилии некоторых крупнейших немецких военных преступников?

В зале вновь произошло движение. И опять главным образом среди советских людей. А Бирнс говорил:

— Представители Соединенных Штатов и Англии на сегодняшнем заседании министров заявили, что было бы правильным не упоминать фамилии, а предоставить это сделать прокурору. Английская делегация внесла предложение, смысл которого сводится к требованию, чтобы суд над главными военными преступниками начался как можно скорее. Советский представитель не возражал против английского проекта решения, но при условии упоминания в нем некоторых имен…

Спокойно, гораздо спокойнее, чем можно было бы ожидать, Сталин сказал:

— Имена, по-моему, нужны. Это необходимо сделать для общественного мнения. Кстати: будем ли мы привлекать к суду каких-либо немецких промышленников? Я думаю, что будем. Например, Круппа. Если Крупп не годится, давайте назовем других.

— Все они мне не нравятся, — пробурчал Трумэн и этим как бы несколько разрядил обстановку. Послышались смешки. — Я думаю, — продолжал президент, — что если мы назовем некоторые имена и оставим в стороне другие, то многие будут думать, что этих других мы вообще не собираемся привлекать к ответственности.

— Можно назвать и других, — ответил на это Сталин. — Скажем, Гесса. Кстати, — жестким тоном обратился он к Эттли, — не можете ли вы объяснить, почему Гесс до сих пор сидит в Англии, как говорится, на всем готовом и не привлекается к ответственности?

— О Гессе вам не следует беспокоиться, — прохрипел Бевин, опережая Эттли.

— Дело не в том, беспокоюсь или не беспокоюсь лично я. Дело в общественном мнении миллионов людей, и в первую очередь тех народов, которые были оккупированы фашистами, — холодно сказал Сталин.

— Могу дать обязательство, что он будет предан суду! — пообещал Бевин.

— Никаких обязательств я от вас не прошу, — с подчеркнутым безразличием откликнулся на это Сталин рассудив про себя: «Теперь-то, конечно, он вам не нужен. А до конца войны приберегали, на всякий случай. Не исключали возможности при посредстве Гесса замириться с Гитлером за счет СССР».