Алексей Чапыгин - Разин Степан

Казак толкает попа в грудь кулаком, звенит цепь креста, поп падает на колени, поддерживает рукой камилавку, стонет:

— Ра-а-туй-те!

Бойкий низкорослый мастеровой в фартуке хватает казака за руку:

— Станишник, удал, стой, — правы не знаешь, а вот!

Подхватив с головы попа падающую камилавку, сует ее на лоток ближнего торговца, быстро валит за волосы попа лицом в снег и начинает пинать под бока, часто покряхтывая при пинках.

— Стрельцы, эй, караул! — из снегу кричит поп.

Двое стрельцов неторопливо подходят с площади, деловито звучит голос:

— Бьют?

— Бьют…

— Кого бьют?

— Попа…

— Давно уж бьют?

— Нет, еще мало! Задрал поп…

— А камилавка?

— Во, у меня! — кричит лотошник.

— Ну, пущай.

— Служилые! Ей, ради Христа-а! — истошным голосом хрипит поп.

— Мордобоец, буде, — здынь попа.

Мастеровой тянет за шиворот втоптанного в снег попа, хватает с лотка камилавку и, поклонясь попу, надевает ему убор на голову.

— Вот, батя, кика твоя! В сохранности-и…

Поп стонет, дует на бороду, ворошит ее руками, вытряхивая снег, и идет дальше, хромая, изрядно протрезвившийся.

— Потому попа в снег можно, камилавку нельзя: строго судят! — назидательно говорит кто-то в толпе.

Скрипит на ходу расставляемое подмерзшее дерево. Блинники — над головами их пар — раздвигают лотки, пахнет маслом и горелым хлебом.

— Кому со сметаной?

— У меня с икрой! Три на полушку.

— Каки у тя?

— Яшневые!

— У меня пшенишные!

— Давай ячных!

— И мне!

— Держи-ка, брат, бердыш! Чтой-то гашнику туго.

— Киселю, должно, поел?

— Не… все, вишь, брюковны пироги да пресной квас, штоб их!

— Служилый, ты бы подале с этим делом — тут едят крещеные!..

— Ништо-о!

— Он скоро и лик шапкой укроет!

— Заход — сажень с локтем, нешто ему лень?

— Ешь хлеб — да в снег!

— Ой, народ!

— Ты-ы ка-а-зак с До-о-ну? Ино с Черкасс?

— Кончи, — будем говорить!

— По Москве с оружьем не можно, только мы, стрельцы…

— Я есаул зимовой Донской станицы от войска к государю.

— Говоришь неладно: к государю, царю и великому князю! Тебе с оружьем можно — есть бумага ежели?

— Есть!

— Ну, иди! А то думали мы с Гришкой — дело нам, в Земской волокчи…

Высокий казак в красной шапке, отжимая на стороны толпу, идет дальше.

В переулке на площадь половина пространства заставлена гробами и колодами.

Белые, пахнущие смолью кресты воткнуты в снег, иные приставлены к стенам домов, к деревянным крыльцам.

— Кому последний терем? Кажинному надо: гольцу-ярыжнику, князю-боярину — всем щеголять не сегодня-завтре в деревянном кафтане.

Торговец гробами мнется на крыльце, поколачивая валенок о валенок. Около него два монаха в длиннополых рясах. Баба в полушубке, в платке, острым углом высунутом над волосами и лбом, плачет, выбирая гроб.

— На красках, жонка, аль простой еловой?

— Простой надо, дядюшка!

— Для кого?

— Муж с кружечного шел, пал и преставился… Божедомы приволокли на двор в Земской приказ.

— Меру ему ведаешь? Выбирай, чтоб упокойник не корчился… Осердится не то, ночью приходить зачнет!

— Уй, страсти говоришь, дядюшка!

— Бери-ка, жонка, на красках, задобри упокойного-то…

Монах тоже предлагает бабе, дрожа с похмелья:

— Псалтырю буду чести — вот и не придет упокойный, ублажим, жонка! Перед богом ему вольготнее…

— Ефросин, не чуешь, неладом помер у жонки муж! Патриарх прещает честь за того, кто насильно скончал…

— Отче Панфилий, пошто мне патриарх, ежели утроба моя винопития алчет? Иду, жонка! Будем честь псалтырь.

— Ой, уж и не знаю я, как стану…

— Подвиньсь!

— Душа едет в царство небесное влипнуть.

Толпа жмется к крестам, бредет в снег. Ныряя в ухабах, проулком, в сторону площади, лошадь тащит розвальни, в розвальнях скамья, похожая на сундук. На скамье преступник, ноги утопают в соломе, руки просунуты в колодки, лежащие на коленях, в посиневших руках зажата восковая свеча. Тут же, рядом с преступником, на скамье, шапка черная, мохнатая, как воронье гнездо. В шапку прохожие бросают полушки. Голова преступника опущена, длинные волосы, свесившись через лоб, закрывают глаза и верх лица.

— Чудно, братья! Ветер дует, а свеча горит, не гаснет…

— Безвинной, должно, праведной!

Сзади розвальней шагают палач и два стрельца… У палача на плече широкий топор с короткой рукояткой, по нагольному полушубку палач подпоясан ременным кнутом.

Палач иногда говорит в толпу, не останавливаясь: