Алексей Чапыгин - Разин Степан

— Воров на телеге, вишь, везли в бархатах, шелку.

— А те, на конях, хто?

— Войсковые атаманы.

— Ясаулы!

— Ясаулы — те проще одеты.

— Во и срамная телега движется. Стретила.

— Палачи и стрельцы с ей, с телегой.

— Батюшки-светы мои!

— Чого ты, тетка? Пошто в плату? Кика есть, я знаю.

— Отколе знаешь-то?

— Знаю, помершую сестру ограбила — с мертвой кику сняла, да носить боишься.

— Ой, ты, борода козлом!

— Платье палачи, вишь, бархатное с воров тащат себе на разживу.

— Со Стеньки платье рвут, Фролка не тронут!

— Кой из их Фролка-т?

— Тот, что уже в плечах и ростом мене…

— А, с круглым лицом, черна бородка!

— Тот! В Земской поволокут.

— Пошто в Земской? Разбойной приказ к тому делу.

— Земской выше Разбойного делами. От подьячих чул я…

— В Разбойной!

— Вот увидишь, куда.

— В Земском пытошны речи люди услышат, и городских на дворе много.

— Кто слушает, того самого пытают; да ране пытки прогонят всех со двора.

— Гляньте, гляньте! Лошадей разиных ведут, ковры золотными крытых.

— Ехал, вишь, царем, а приехал худче, чем псарем.

— Уй, что-то им будет!

— Э-эх, головушка удалая! Кабы царем въехал — доброй к бедноте человек, чул я.

— Тебе, пономарь Трошка, на Земском мертвых писать, а ты тут!

— Ушей сколь боярских, и таки слова говоришь!

— Не един молвлю. Правды, люди, ищу я, и много есть по атамане плачут.

— Загунь, сказываю! Свяжут тебя, и нас поволокут. Подь на Земской, доглядишь.

Черный пономарик завозился на лестнице.

— И то пора. Пойду. К нам ли повезут их?

— К вам, в Земской, от подьячего чул ушми.

— Вишь, Стеньку переодели в лохмы, а того лишь чуть оборвали.

— Кузнецы куют!

— Горячие с луком, с печенью бычьей!..

— Давай коли! А то долго ждать.

Бородатый с брюшком мещанин подошел к пирожнику.

— Этому кушАт подай в ушат — в корыте мало!

— Бери с его, парень, дороже!

— Бедной не боле богатого съест! С чем тебе?

— С мясом дай.

— Чого у их есть-то! Продают стухлое.

— Не худше ваших баб стряпаем.

— Прожорой этот, по брюху видать.

— Наша невестка-т все трескат. И мед, стерва, жрет.

— Квасу-у! С ледком! Эй, прохладись!

— Поди-ка, меды сварил!

— Квасок малинный не худче меду-у!

— Малиновый, семь раз долизанной, кто пьет, других глядючи рвет.

— Сволочь бородатая! На сопли свои примерз.

— Вот те-е сволочь! А народ поишь помоями.

— Гляньте-е! На телегу ставят, к виселице куют Стеньку!

— Плаху сунули, палач топор втюкнул.

— Ой, ба-атюшки-и!

— Конец ватаману! Испекут!

— Стрельцы! Молчи, народ!

— Эй, люди! Будем хватать в Разбойной и бить будем…

— Тех хватать и бить, кто государевых супостатов добром поминает!

— Пойдем, робяты, в Земской!

— Не пустят.

— Так коло ворот у тына постоим.

— Пойдем!

— И я.

— Я тоже.

— Я в Кремль, в Разбойной.

— Не дальне место — Земской с Разбойным по-за стену.

— И-и-идем! Завернули телегу срамную.

— Жду-ут чего-то…

— Фролко к оглобле куют.

— И-де-ем!

От сгорка Москвы-реки, ежели идти к собору Покрова (Василия Блаженного), то против рядов суконной сотни раскинут огороженный тыном Земский приказ. Ворота во двор пространные, с высокими столбами, без верхней связи. Эти ворота всегда распахнуты настежь, днем и ночью. Посреди широкого двора мрачная приземистая постройка из толстых бревен с перерубами отдельных помещений. Здание стоит на фундаменте из рыжего кирпича. Верх здания плоский, трехслойный, из дерна, обросшего мхом, с деревянным дымником в сажень кверху. Спереди крыши две чугунных пушки на дубовых поперечных колодах. Крыша сделана дерновой с умыслом, чтоб постройка не выносила деревом лишних звуков. Внизу здания у крыльца обширного с тремя ступенями таких же две пушки, изъеденных ржавчиной, только более древних. Эти нижние по бокам крыльца пушки в стародавние времена лежали на месте не выстроенного еще тогда Василия Блаженного и были обращены жерлами на Москву-реку. Сотни удалых голов сведены отсюда на Лобное место, и не много было таких, побывавших здесь, кому не сломали бы ребер клещи палача. Раза три в год по царскому указу шорники привозили в приказ воза ремней и дыбных хомутов. [355]Окна приказа, как во всех курных постройках, вдоль бревна, узкие кверху, задвигались ставнями без слюды и стекол — сплошными. Летом из-за духоты окошки не задвигались, а любопытных гнали со двора палками. Москва была во многом с садами во дворах, только на проклятом народом дворе Земского приказа, вонючем от трупного духа, не было ни деревца.