Алексей Чапыгин - Разин Степан

Ус упал лицом в шапку и тем же придушенным голосом продолжал:

— Брат ты или чужой мне? Не ведаю — ум мутится… Утопил пошто? Тебе не надобна — мне не дал…

— За то утопил, чтоб ты не сшел, кинь!.. Волга ее да Хвалын-море укачает к Дербени… Родная земля, кою она почитала больше нас, чужих, станет постелью ей… Чего скорбеть? Хрыпучая была, иной раз кровью блевала, и век ей едино был недолог… Горесть с тебя и с себя снял! Худче было к ей прилепиться крепко, она же покойник явно.

— Стенько! Уйду от тебя… Сердце ты мне окровавил… Не уйду, може, то еще худче будет…

— Печаль минет, Василий! Минет! Век я о жонках не тосковал, и тебе не надо — баб много будет!

— Нынче мне краше быть едину. Уйди, брат!

— Вот то надо! Чую, Василий. А дай рукой спину тебе проведу.

— Не тронь! Руки объем.

— Ото, глупой! Хошь железа укусить?

Веяло колким холодом. Высоко месяц — светло. Разин вгляделся, подумал:

«Царевы снимаются?»

Скрипели телеги, ржали кони, мыргал и мычал скот. Недалеко чернел маленький осел; надоедливо захлебываясь, он кричал: его звонко палкой била татарка, отмахнув чадру.

— Иблис! Иблис!

Рев осла был на одном и том же месте.

На длинных телегах, от света месяца отливая рыжим, передвигались шатры войлочных саклей. Татарки с завешенными лицами сидели на ослах, верблюдах и быках. Шли стада козлов, коз и баранов — всяк тащил что было. На небольшом осле сидел сгорбленный старик, изредка трусил зерна в решето на мешке перед седлом, в решете на дерюге порхались две курицы, не видя, что клевать ночью. Впереди каравана, в чалмах и овчинных шапках, в шубах шерстью вверх, на мохнатых лошадях, от коротких стремян скорчив ноги и сами пригнувшись, с саадаками за спиной, с луками у седла, с плетьми ехали татары. Распавшись на звенья, караван частью поспевал к мосту, частью шел по мосту. Мост на крымскую сторону на плоскодонных, в две доски торцом вверх, над водой, барках (сандалях) скрипел, трещал связями и вздрагивал.

У въезда на мост — рослый татарин, начальник улуса, на черной лошади в черной шубе мехом наружу, как у всех, в кольчуге под шубой, с саадаком и луком у седла; поперек седла рыжел его кафтан, подбитый лисицей, Начальник, с топором в правой руке, с плетью в левой, кричал, когда въезжали на мост:

— Нищя кши? [285]

Лица его под черной мохнатой шапкой не видно — сверкали глаза и зубы да позванивал панцирь. Он следил, чтоб не перегрузили мост, через который от перебегающей тяжести местами серебряной парчой шелестела вода.

— Нищя кши?! — сверкали топор и глаза, звенел панцирь. Ему называли число людей, скота. Он махал левой рукой с плетью, опустив вниз правую с топором. Набегала другая волна людей, он подымал топор, и лезвие зловеще светилось.

Если же на мосту замедлялся проход каравана, начальник, подняв вверх длинную руку с топором, выл волком:

— Ки-и-м бул? Шайтан! [286]Ки-и-м бул?!

За рекой стонало:

— Чи-л-ги-и-р!

— Иок-ши-и! [287]

— Ким-бу-у-ул?! Шайта-а-н!

Казаки вышли из шатров.

— Куды их черт взял?

— Неделю идут… Не приметил ране? Мост наладили, Волга размечет…

— А пошто утекают?

— От киргизов, должно…

— Казак, кыргыз булгарски татарам злой, не наши вера…

— Не то… Вишь, вы, прознали, что зимой под Астраханью жарко будет.

Начальнику у моста кричали:

— Эй, сыроядец!

Из черной овчины сверкали глаза:

— Ни киряк? [288]

— Син-би-и-к мату-у-р, як шайтан [289], чтоб те сдохнуть!

— Ик-хо! Раса сага басен, урус шайтан! [290]Нищя кши-и?

Разин проследил глазами за мост: караван шел, мутно серебрясь в пыли и лунном мареве, хвост его был криклив, суетлив и близок, а голова все больше тонула в глуби равнины, удаляясь.

— Чи-л-ги-и…

Казаки рассуждали о своем:

— Не-си-и!

— У воевод помене будет гожих в доводчики!

— Да ежли гонца к царю, так татарин тут как тут!

— Табор ушел, а катуня [291]все бьет осла, не сдвинет!

— Подь, помоги катуне — сунь ослу под хвост огню!

— Снялись? Мы тож снимемся вплоть к Астрахани.

— Глянь, твой конь сорвался!

— Тпрр! Куды тя на ночь? Черт!

— Не чул? Ему татарска кобыла заржала: киль ля ля [292]. За ей, вишь, пошел на Чилгир.

— За ей… Я те дам Чилгир! Коси глазом-то!

— Дойдут ли на Чилгир поганые? Сказывают, в степях ихние свои своих бьют!

— Ого! Запорошила пороша по степям, по рекам да сугорам.

— Жди, нынче города заметет!

Недалеко от женского монастыря и в сторону от Воскресенских ворот, что в левом углу, если идти в кремль, за зелейным [293]стрелецким двором, рабочие заделывают кирпичом решетчатые ворота Мочаговской башни.