Луи Жаколио - Сердар

Арджуна предполагал, что его спросят о причине того, что он остался. Это облегчало начало спора, ибо ему было известно, что говорить в присутствии «Трех» без их разрешения запрещено. Но Арджуна ошибался. Члены верховного Совета на его вызов отвечали полным молчанием.

Однако он задумал опасную игру и после нескольких минут колебания решился первым нарушить молчание. Подойдя к столу, он сделал, по принятому обычаю, три поклона и сказал:

– Высокие и могущественные владыки, простите, что я прерываю течение ваших мудрых мыслей, но время бежит так быстро, скоро наступит день, и обязанности, лежащие на мне, заставят меня покинуть вас.

– Без сомнения, сын мой, – сказал древний из «Трех», – у тебя есть какая-нибудь важная причина, раз ты осмелился попирать самую священную свою обязанность – повиноваться правилам. Все же мы слушаем тебя, уверенные, что должны будем простить тебе это нарушение… Но почему твой голос дрожит, когда ты говоришь?

Председательское место «Семи» принадлежало по праву тому, кто был раньше всех избран в члены тайного трибунала. Вот почему его называли «древнейший из Трех». Он носил также титул «Адитья» или «сына Адити», то есть сына земли. Второй получал название «Двиты», то есть второго, а последний назывался «Пайя», или младший сын.

Каждый член трибунала по очереди проходил все три степени. «Пайя» передавал приказы, декреты и инструкции браматме и факирам. «Двита» управлял пятой провинцией, а именно Биджапуром, и руководил администрацией остальных «Четырех». «Адитья» председательствовал в Трибунале трех и Совете семи, когда они собирались.

– Да! – продолжал «древнейший из Трех», – мы хотим знать причину твоей тревоги.

– Я буду говорить, о Адитья, – отвечал Арджуна, – с твоего разрешения я открою сердце свое перед «Тремя» и «Семью» и объясню причину моей печали.

– Пусть истина без страха выйдет из твоей души. Если твои слова верны, ты не останешься недовольным.

– Возведенный вами в достоинство браматмы, чтобы передавать вашу волю народам и владыкам, я всегда старался исполнить ваши предписания во славу общества и для торжества правосудия, и вы всегда выражали мне одобрение. Почему же, о высокие и могущественные мужи, я сегодня потерял ваше доверие?.. Вот почему я нарушил установленный порядок и не стал ждать, пока вы позовете меня.

– Объясни лучше, о Арджуна, никто из нас не понял твоей мысли.

– Не по вашему ли приказанию, о светила истины, осквернился я прикосновением к нечистому белатти, иностранцу, который предложил открыть нам измену одного из наших?

– Ты говоришь правду.

– Когда я передал вам о цене, которую требовал он, не вы ли решили, что предложение это должно быть принято и виновный будет наказан в присутствии всех джемедаров?

– Совершенно верно, Арджуна!

– Почему же, о Адитья, скрыли вы от меня ваши настоящие намерения? Почему же, если разоблачение было ложным, вы допустили, чтобы я обвинил одного из наших, и наказали клеветника, не предупредив меня?

– Ты произнес слова, полные горечи, о Арджуна, забыв при этом, что решение «Трех» не подлежит обсуждению… Нас Трое, а не четверо, нас Семь, а не восемь, Арджуна, и помни, если ты дорожишь жизнью, что есть тайны, которые убивают. Та, о которой ты говоришь, принадлежит к числу убивающих… Достаточно и того, что ты ее заметил! Браматма не голова, это – рука, которая повинуется, не сознавая того, что делает, как дождь не сознает, почему он падает, гром – почему он гремит, ветер – почему он волнует море… В своей гордости ты дошел мало-помалу до того, что вообразил себя настоящим вождем общества «Духов вод», тогда как ты – старший слуга его… Я скажу больше – раб его! Благодари Шиву, что он разрешил тебе спросить «древнейшего из Трех» и остаться живым! Я сказал все. Убирайся теперь! Вон отсюда, собака!

Затем с мрачным видом, думая, что его понимают одни только товарищи, прибавил:

– Еще один браматма нуждается в покое!

Браматмы, если и отстранялись от должности, то отдыхали только в могиле. Они знали слишком много тайн общества, чтобы им позволяли вернуться к частной жизни. Последние слова Адитьи были подобны удару кнута, и браматма страшно побледнел. Несмотря на это, он три раза поклонился тому, кто нанес смертельное оскорбление его самолюбию, и вышел, бросив на Адитью украдкой ненавидящий взгляд, который ясно показывал, что теперь браматма не остановится перед самой жестокой местью.-

Опустив за собой тяжелую кашемировую портьеру, закрывавшую вход в зал заседаний, он еле слышно прошептал про себя: