Иван Наживин - Софисты

И кто-то осторожно пустил:

— Недавно, у этого молодого богача Эвридема они перепились все так, что стали представлять там со смехом элевзинские мистерии!..

— До чего доехали!..

— И главное что: на народных собраниях он выставляется демократом, но дружит все со своими…

И Алкивиад грозно-красиво сказал:

— Я требую суда. И — немедленно!

Но как раз этого и не хотели его тайные противники: вот любящая его армия уйдет в поход, тогда с ним можно будет справиться легче. Алкивиад игру понимал, но он утешал себя тем, что, если он уйдет с армией в поход, все тут потихоньку забудется, а потом, когда он триумфатором вернется — ого-го-го…

Наступил и день отвала. Был самый разгар лета, Панафинеи были близко. Пирей кипел белым ключом. Со всех концов Аттики туда стеклись граждане свободнейшей в мире республики, чтобы поглядеть на красу и гордость ее, на свой флот; Все это были блестящие суда, на которых плыли отборнейшие войска в самом блистательном вооружении. Гоплиты заняли свои места, гребцы расселись по веслам, и вдруг в напряженном молчании звонко затрубила труба отвал. В торжественном молчании военачальники совершили возлияние из золотых и серебряных фиалов, и все эти тысячи людей и на борту, и по берегам запели торжественно пэан моряков. Толпы были охвачены и страхом за близких, и воодушевлением перед их грядущими подвигами. И вот по триерам загремел боевой клич — ха-ла-ла!.. — и одно судно за другим в стройном порядке пошли среди криков и рева толпы полным ходом в открытое море…

Так выглядели декорации нового акта пьесы, за декорациями шла, как всегда, грызня между военачальниками, а в Афинах черный народ восстановлял поруганные гермы. Поход начался хорошо: в Мессане Алкивиад нашел сторонников, которые готовы были предать город афинянам, легко и просто афиняне овладели Наксосом и Катанией, где они решили сделать базу для предстоящих великих дел. Но вдруг вестовое судно из Афин: Алкивиада вызывали для суда по обвинению в кощунственном ниспровержении герм! И на ушко посланный — это был Фессалус, сын знаменитого Кимона — открыл Алкивиаду, что в числе безобразников, опрокинувших гермы, оказался родной брат — Никия. Смягчающим обстоятельством республиканцам представлялось то, что, по свидетельским показаниям, все святотатцы в ту ночь были пьяны. Но оставалось еще дело об элевзинских мистериях. На ушко же в Афинах говорили, что тайная цель всех этих трудов и подвигов Алкивиада — установление тирании: разве не толкала на эти дела Периклеса эта интриганка Аспазия? Все они, Алкмеониды, таковы. Алкивиад перешел на вестовое судно, но в Турии тайно скрылся с триеры, объявился вскоре в Элисе, а потом и во враждебной Спарте. Афинский суд заочно приговорил его к смерти за богохульство, помышление о тирании, за измену…

А Никий вяло и нелепо таскался со своими гоплитами по Сицилии туда и сюда и ничего путного не делал. Сиракузцы, раньше испугавшиеся нашествия, теперь с презрением смотрели на афинское войско…

…Так в те далекие времена иллюминации «ум человека утверждал свое господство» и иллюминация все разгоралась и разгоралась…

Глядя на все это стареющий Сократ стал немного задумываться. Но очень уж привык он поучать и никак от этого отстать он не мог и все ловил людей и разговаривал с ними часами о самых возвышенных предметах. Так, только на днях, он подошел к красивому, рослому Ксенофонту и спросил его вдруг:

— А скажи, друг, где покупают тут муку?..

— Но тут, на рынке… — не без удивления отвечал тот.

— А масло?

— И масло там же, понятно…

— А куда надо пойти за мудростью и добродетелью? Ксенофонт глядел на него во все глаза.

— Иди за мной, я покажу… Вон сядем там под платанами… Как же это так, — продолжал он добродушно, — ты знаешь, где продают оливки, знаешь, может быть, как обрабатывают кожу, можешь устроить хитрый светильник, а не стыдишься того, что ничего не знаешь о том, что может послужить на благо государству и чем и сам ты можешь быть счастлив?.. Ну, садись, садись…

И начиналась беседа… Ксантиппа просто из себя выходила: «Хоть бы на войну тебя, что ли, взяли, мучитель ты мой!.. Ну, ни одного обола не приносит в дом, а только все языком вавилоны всякие разводит. Другие за это с богачей хоть деньги берут, а наш умник о деньгах и не думает! Или хоть взялся бы опять за старое дело, за скульптуру: если его Хариты стоят по дороге в Акрополь, значит, понимает что-то он, а вот не угодно ли? Нет, нет, знать, придется мне тебя с твоими приятелями опять помоями обливать…»