Иван Наживин - Софисты

Пока шли у него переговоры с пострадавшими моряками, в голове Тейзаменоса и его молодцов шла, понятно, своя работа: как этого предпринимателя получше очистить?.. Антикл весь извелся: от Пирея до Колона рукой подать и ему страстно захотелось повидать Гиппарету. И он отпросился у Тейзаменоса прогуляться в Афинах.

— Соскучился? Ну, иди… — кивнул тот, полюбивший отважного и ловкого парня. — Только смотри, языком болтай поменьше, а то так и вовсе отрежь его тут, да оставь нам на хранение…

Но он говорил это только так, для поддержания своего достоинства: он понимал, что Антикл парень отменно надежный…

Ни он, ни сам Антикл нисколько не боялись, что кто-нибудь признает в молодце-моряке беглого юнца: зарубка на лице, полученная в одной из схваток, придавала его молодому, энергичному лицу особую воинственность. И уже закурчавилась шелковистая бородка по щекам. Антикл был не дурак выпить и портовые красавицы отличали его среди всех. Но в душе он по-прежнему стыдливо и набожно носил маленькую Гиппарету и видеть ее, хотя бы издали, стало его единственным желанием. А там, может быть, как-нибудь… Мало ли чудес бывает на свете?..

И, печатая четкие следы по каменистой, пыльной дороге, он летел к Афинам. Чтобы не попадаться на глаза любезному дядюшке, он обошел агору стороной и вышел на дорогу в Колон. Солнечный блеск, пышная растительность, немолчное пение цикад, реяние лазурных стрекоз над речушкой, воспоминания, мечты — он и не заметил расстояния до Колона. Но когда отыскал он большой и красивый загородный дом Алкивиада, то от старика, который пас около виноградников большое стадо коз, он узнал, что в усадьбе никого нет: Алкивиад носится по всей Элладе, налаживая какие-то большие дела — против Спарты, говорили, — а Гиппарета, брошенная, сидит одна в Афинах. Антикл тут же полетел в Афины. Это была та дорога, по который плелся во времена стародавние Эдип с Антиноной, но, если Антикл когда о том и слышал, то совсем этого не помнил: не Эдип был в его голове, а Гиппарета, одна Гиппарета…

И жарким золотым вечером он остановился перед богатым городским домом Алкивиада: как проникнуть к ней? Сумасшедшая голова не находила никакого предлога, и он в нетерпении решил войти, «а там видно будет». Он часто в затруднительных положениях прибегал к такому способу, и до сих пор у него выходило все довольно ладно. И он, замирая, стукнул молотком у входной двери…

У Гиппареты сидел в это время Сократ.

— Я ни на что не нужна ему… — вытирая глаза, дрожащим голоском говорила она. — У него если не женщины, — и сколько, сколько!.. — то непременно какие-то дела. Все говорят, что он хочет зажечь опять поскорее войну со Спартой. Никак не могу понять, зачем это ему нужно. Хотя бы ты поговорил ему, Сократ. Он тебя любит. Если уж тебя не послушает, то никто не подходи. А начну я жаловаться, он схватит меня на руки, закружит, наговорит всяких глупостей, расцелует и с хохотом убежит…

— Силы в нем положено слишком много для одного человека, — сказал Сократ, сочувственно глядя на нее своими выпуклыми глазами. — Пусть отбесится поскорее. А что до Спарты, милая Гиппарета, то кто же поручится, что завтра они не нагрянут опять? Аттика после их вторжения начала опять обстраиваться, и нужно что-то придумать, чтобы от них закрыться.

— Да что вы ни придумываете, ничего что-то у вас не выходит… — печально повесив красивую головку, сказала наивно Гиппарета. — Вы думаете, как сделать лучше, а выходит еще хуже, чем было… Ох, устала я с ним и… бросить его не могу… — красивые губы ее задрожали. — Ведь вот только сейчас от тебя я узнала, что он крутил эти дни в Арголиде, и не я, а вы, его приятели, знаете, что он сейчас приедет. Много вас у нас сейчас соберется?

— Придут. Всем хочется поскорее узнать, как там дела обернулись…

— Ох, уж мне эти его дела!.. Подожди: кажется, стучат…

И она, сорвавшись с низкого дифра, на котором сидела, бросилась к входной двери, где старая рабыня загораживала вход перед высоким, стройным молодцом с золотистыми молодыми усиками.

— Вот госпожа Гиппарета, — сказала рабыня. — А господина, тебе говорят, нет… Лезет, не знай зачем… — сказала она Гиппарете.

Та, смутившись, внимательно всматривалась между тем в это как будто знакомое лицо и в эти огневые глаза, которые смотрели на нее исподлобья так, что она невольно зарумянилась. Он оставил девочку — перед ним была женщина во всей своей силе и обаянии. Гиппарета наморщила тонкие брови.