Иван Кратт - Великий океан

Когда Кусков кончил читать, Алексей так и заявил:

Выходит, что мы только от имени компании действуем, сказал он возмущенно. Упрямые пухлые губы его покривились, на лбу и осунувшихся щеках выступил румянец. Только что он слушал письмо Баранова, умное, заботливое, дальновидное. А эта вот бумага...

Алексей много слыхал и от Резанова и от его офицеров Давыдова и Хвостова, а частью сам догадывался, видя расстроенного и хмурого правителя, что в Санкт-Петербурге не понимают, да и не очень интересуются далекими владениями. Были бы бобры да коты, да приносили бы прибыток.

Что же, там все на компанию переложили?

Кусков молча снял очки, задул свечу. Некоторое время постоял зажмурясь. У него давно болели глаза.

Не наше дело, Леша,сказал он примирительно,Александр Андреевич пишет, что нам потребно делать, то и будем. Политикадело министров.

Так не министры ж бумагу прислали! Компания... Что ж она не в свое дело суется. Гишпанцы нас и в грош не поставят!

Иди, Алексей, не шуми! Сказано и хватит! Да сказки, чтоб кончали гулянку.

Утром Иван Александрович велел Василию собираться в Монтерей везти письма испанцам и поклон от него, правителя нового российского заселения, губернатору обеих Калифорний, почтенному соседу, сеньору и кавалеру дону Хосе да Ариллага. Колония Росс начала существовать.

Второй день тянулись буераки и скалы, выжженная солнцем прерия напоминала пустыню. И впрямь, кое-где ближе к морю наносимые ветром пески глушили траву. Небо было почти бесцветное. Недалекие отсюда склоны Сьерры темнели обнаженными, выветрившимися кручами гранита и гнейса. Дикие кусты колючки сменили лавр и хвою, отчетливей виднелись террасыследы постоянных землетрясений.

Василий уже много суток был в пути. Ночью, укрываясь от холодных туманов, забирался в скалы и, слушая вой степных волков койотов, раскладывал костер. Днем останавливался лишь для того, чтобы сварить похлебку или испечь на камнях лепешки. Несколько раз он мог подстрелить оленя, стремительно пересекавшего лощину или стоявшего, чутко прислушиваясь, на склоне увала. Но креолу жалко было губить прекрасное животное ради одного куска мяса. Остальное в такую жару пришлось бы бросить.

Насмешливый, колючий с людьми, он любил землю, цветы и травы, любил птичий щебет, рев великана сохатого, крики лесного зверя, и даже вой пумы или волчьей стаи не вызывал в нем неприязни.

Однажды, еще на Ситхе, он брел с Лукой к Озерному редуту. За огромным вывороченным бурей корневищем их встретил медведьсвирепый гризли. Увидев людей, зверь бросился на шедшего впереди Василия, но тот вдруг остановился, подпустил медведя ближе, а затем вложил пальцы в рот и так озорно свистнул, что гризли присел, рявкнул и, ломая кусты, удрал в чащобу.

Цыган, ну прямо цыган и есть,еле оправившись от испуга, бормотал Лука, с уважением поглядывая на креола.

Бурая трава и серые нагромождения источенного зноем и ветрами камня, похожие на древние развалины, желтые пятна песка, заросли непролазных кустарников, редкое облако на сияющем небевот все, что окружало сейчас Василия.

В коротком, распахнутом под бородой кафтане, войлочной самодельной шляпе, с одеялом за плечами, в которое был увязан дорожный скарб, шел он уверенно и неторопливо, изредка раздвигая прикладом ружья жесткие кусты. Путь он держал по солнцу, а иногда взбирался повыше на террасу, чтобы увидеть море. До Монтерея уже было недалеко. На бумажку он срисовал с карты Кускова очертания берега. Цепкая память помогла узнать их. Год назад он проходил тут на судне.

Теперешнее поручение он принял, как всегда, ворчливо, с усмешкой. Полдня дразнил Луку, заявляя, что Кусков хочет послать их вдвоем, потому что Лука самый опытный человек в колонии. Промышленный верил, гордился и ждал, а потом обиделся, но сразу же отошел, когда Василий стал с ним прощаться.

Прощай, Лука,сказал креол,не серчай. Гишпаночку тебе приведу. Куда твоя Серафима! Гляди, какой орел!

Ну, ты того...строго промолвил польщенный Лука.Серафима ишо... баба!

Уже совсем собравшись, Василий вернулся к нарам, на которых стоял его сундучок, подозвал промышленного.

Ежели что, возьми себе. Лука,сказал он по-необычному серьезно, а затем опять усмехнулся.Вишь, добра сколько нажил. Только некому оставить.

Он ушел, а котиколов еще долго размышлял, стоя у опустелых нар. Креол еще никогда так не шутил и не выглядел таким возбужденным.

А Василию было не по себе. Всегда он уходил от людей с радостью, обрадовался и нынешнему поручению, но сейчас стало неожиданно смутно, и он сам не знал почему. Однако постепенно привычка взяла свое. Шуршала под ногами трава, в далеком мареве белели горы, кругом тишина и простор, а впереди новые, неизведанные места. Он почувствовал себя хорошо и спокойно.