Лев Яковлев - Романтичный наш император

Сквозь оставленный в выложенной чуть, выше человеческого, роста стене проем для дверей они вступили со двора туда, где ляжет скоро отблеск — пламени за каминной решеткой и свечей — в паркетах. Тончи снова, оглядываясь жадно, представил себе драпри на недоконченных стенах, лепнину потолка — в хмурящемся белесо, предснеговом небе — и вздрогнул, остановив взгляд на стоящем к нему спиной в дальнем углу человеке. Хрустнул в кирпичной крошке каблуками офицер, и человек в углу резко обернулся. Тончи, сознавая, что делает что-то невозможное, не в силах был отвести жадного взгляда от бледного, курносым профилем к нему обращенного лица, едва сдерживаясь, чтобы не потребовать нетерпеливым жестом — повернуться к свету.

Император повернулся, посмотрел на Тончи пронизывающе и отрывисто, срывающимся фальцетом бросил:

— Здесь будет замок. Он нравится вам? Недоуменно приподняв брови, художник помедлил, подыскивая ответ, — и, вдруг сам не до конца сознавая, что делает, стал рассказывать сбивчиво о видениях своих в сгущающемся изморосью воздухе над булыжником выложенным двором.

— Крылатых коней не будет, — прервал его совсем другим, не срывающимся, голосом император.

— Мне они виделись не скульптурами, скорее горельефом… или даже фреской купола… но его нет там.

— В христианской часовне это вряд ли уместно. В зале второго этажа — быть может, — раздумчиво пожал плечами Павел и тут же, развертываясь резко, шарнирно, как провожавший Тончи офицер, закончил фальцетом:

— Мне показывали ваши работы. Я хочу иметь портрет вашей кисти.

— Это честь для меня, ваше величество. Вы желаете парадный портрет?

— Нет. — Павел оборвал фразу, дернул резко рукой, и художнику почудилось вдруг отраженным в светло-голубых глазах императора — взрытый орудийными колесами на повороте песок Павловского парка, оброненный в траву у обочины подсумок.

— Когда вам угодно будет начать позировать?

— Завтра после развода, коли вам удобно.

Тончи вдохнул запах сырой известки, тонкую, злую на морозе пыль. Медленно склонился в поклоне.

Глубокие следы полозьев под окном обрывались резко у самого подъезда. Густой, медленный снег крупными хлопьями падал на крышу полосатой караульной будки, похожей на сугроб, налипал на стекло. На стоявший посреди комнаты, прямо против окна, стол падал голубой отсвет, в котором бумаги казались белесыми, призрачными.

— Государь, из ответов на рескрипты, данные мной по вашему слову, могу судить — гофкригсрат по-прежнему обязательств своих не выполняет. Экспедиционный корпус самого необходимого лишен, на флоте дела еще хуже обстоят. — Ливен остановился, поймав отраженный полированным мрамором столешницы скошенный в сторону взгляд императора.

— Дальше!

— Это, конечно, выходит за рамки порученного мне, но, если дозволено будет представить мои соображения…

— Говорите.

— Следует привлечь внимание британских наблюдателей. Все, что следует предоставить нашему корпусу, оплачено Великобританией. Деньги переведены — фуража, провианта, пороха нет.

— А! Хорошая задача Тугуту! Христофор Андреевич, как вы судите о ходе кампании в целом?

Ливен поднял удивленный взгляд, взялся было за бювар с перепиской по поводу фуражирских дел, но увидел вдруг серебряную искорку в уголке глаза Павла и, опершись о край стола повлажневшими ладонями, низким голосом, давя хрипоту, выговорил:

— Государь, думаю, кампанию мы можем выиграть, если того захочет гофкригсрат. Корпус наш от баз оторван, эскадра ушаковская снабдить его ни провиантом, ни порохом не сможет. Войска наши оказаться могут в положении куклы деревянной, дергаемой за веревочки…

— Что же, предложите мир с цареубийцами заключить, так?! — выкрикнул резко император и шагнул от стола в сторону, качнувшись на каблуках.

— Ушакова тоже отозвать присоветуете или одного Суворова?

Повернувшись резко, он подступил вплотную к Ливену, глянул снизу вверх заледеневшими глазами, резко дернул правой рукой, локтем задел бумаги. Христофору Андреевичу показалось, что падают они страшно медленно, наверное, он успел бы дойти до двери, покуда последний листок коснется пола. Под ладонями было мокро, он развел пальцы, глядя на высыхающий след своей руки по мрамору.

— Государь, Ушаков, сколь могу судить, в положений худшем, чем Суворов. Но мнение мое по этому пункту не может быть окончательным, мне поручалась только переписка по сухопутному экспедиционному корпусу.