Лев Яковлев - Романтичный наш император

Маша готова была ненавидеть «турка», который вел себя так, будто обходительность с дамами ему вовсе неведома, и чем больше гневалась, тем интереснее он ей становился. Средь петербургских молодых людей на него никто похож не был; право, на них глядя, понять можно было, почему лорд Чарлз Уитворт, английский посол, в такой моде — он хоть мужчина. Кочубей, пожалуй, похож был на него — решительный без грана искательности, умом и безупречной службой получивший второй пост в государстве, но не было у него уитвортовского вежливого презрения, открытой снисходительности к женщине, которой и внимание можно оказать потому только, что — женщина. И вот неожиданно приехавший рано утром и настойчиво просивший его принять Виктор Павлович стоял перед Машей, а на сердце у нее было тревожно и сладко.

— Благодарю вас, граф. Право, не знаю, за что более — за цветок или беспокойство ваше.

— Он расцвел, только что, и я сразу поехал к вам. Извините, в неурочный час.

— Бог мой, Виктор Павлович! Да ведь это — как дитя, с ним бережно обращаться надо, мне ли сетовать! Я лишь о том, что служебные дела для мужчин, увы, часто важнее всего, и я благодарю вас за то… что вы здесь.

Она спохватилась и, сердясь на себя за двусмысленность слов, нахмурилась, но Кочубей шагнул уже быстро вперед, властно, жарко сжал ее руку:

— Мария Васильевна, сознаю, слова мои неожиданны, почти против приличия, но не могу сдержать себя. Прошу вашей руки. Я хочу, чтобы вы были моей женой, Маша.

Головой она закачала, отказываясь, но, вместо того чтобы отнять у него руку, протянула другую и не сказала ничего, только застонала негромко через стиснутые зубы…

Час спустя Виктор Павлович просил у Натальи Кирилловны Загряжской руки ее племенницы и, получив согласие, до вечера оповестил о помолвке половину города, тщательно избегая тех, через кого весть эта сегодня уже могла стать известной императору. На это у графа были причины, средь которых то, что он не испрашивал на брак с Васильчиковой разрешения, занимало не первое место.

Павел узнал на следующий день, когда остановить свадьбу — значило привлечь внимание всех. Именно этого он сделать не мог, потому что хотел женить Кочубея на Анне. Император решил не вмешиваться. Пусть живет с ней, раз сам выбрал! Тяжелее было говорить с Анной.

Павел встретился с ней в розовой беседке, послав пажа с записочкой. По глазам Ани — она пришла раньше — понял: все знает.

— Ну что же… Видно, древние правы были, судьбе смертным не следует противиться, а именно судьба решает, какие из наших желаний истинны, а какие случайны.

— Кроме желаний, государь, есть приличия! Я не могу более в глазах всех быть… Может быть, мне уйти в Смольный, как Нелидовой?

Павел нахмурился, и, как всегда, Лопухина испуганно замолчала, вскинув па него темные огромные глаза.

— Аня, я говорил с ним сам. Во всяком случае, если он посмел нарушить мою волю, то не посмеет никому рассказать.

— Хорошо. — Она вдруг вспыхнула пунцово, свела лоб в упрямую складку.

— Коли вас не слушают, я сама себе мужа выберу.

— Кто он?

— Майор Гагарин Павел Гаврилович. Я его по Москве знаю. Кавалер любезный, толковый, для вас будет приятен. И ни за кого другого не пойду!

— Будь по-твоему. Где он?

— У Суворова.

— Я напишу немедля Александру Васильевичу, чтобы отослал его при первом приличном поводе.

«Приличный повод» отослать князя Гагарина в Петербург скоро представился. На реке Треббии Суворов разбил армию Макдональда. Двадцатидвухлетний майор на почтовых станциях сатанел от малейшего промедления, гордясь охрипшим за поход голосом, орал на смотрителей, пихал сапогом в спину нерасторопных ямщиков. Утром 6 июля, цепенея от восторга, с каменным лицом проехал Дворцовой, не торопя более коляску: все сбылось. И пяти мииут не прождал он в приемной графа Ростопчина; встретил его Федор Васильевич на середине кабинета, приобнял за плечи:

— С приездом, Павел Гаврилович. Здесь все рады видеть вас не менее, чем принесенной вами вести.

Поклонившись — не запомнилось, учтиво ли, сухо, — Гагарин, ускоряя шаги, сквозь отворявшиеся перед ним, как колыхаемые ветром занавеси, двери прошел анфиладой комнат. Три или четыре раза называл себя; спрашивавшие отступали, склоняясь, с его дороги, и Павел Гаврилович остановился недоуменно, когда смуглолицый, коренастый человек вперил в него оценивающий взгляд, вместо того чтобы распахнуть дверь и отойти в сторону. Лишь опустив глаза от пухлого лица с надменно оттопыренной нижней губой и спрятавшимися в щелочки опасливо-хитрыми глазами на анненскую ленту, понял, кто перед ним, склонился, вбирая плечи.