Тимоти Финдли - Пилигрим

Честно говоря, я и сама толком не понимаю, почему так стремилась к встрече с вами. Могу только сказать, что так и не сумела забыть ваши голодные глаза — и благоговение, с каким к вам относились остальные. Словно вы были богом».

Юнг уставился на страницу.

Половина второго ночи.

Запела птица. Одна трель, затем другая. Соловей?

Юнг потянулся, протер глаза, поправил очки и вновь склонился над книгой.

«Леонардо стал бесстрастным, как хирург. Холодным и невозмутимым. Он говорил ровным голосом, расспрашивая ее почти как доктор — или же юрист, фиксирующий данные. «Ваше имя. Ваш возраст? Сколько лет было вашему брату Анджело, когда он умер?»

Бетта Герардини.

Восемнадцать, в июне будет девятнадцать.

Восемнадцать.

— Вы обручены?

— Нет. Но претенденты есть.

— Вы девственница?

Это было сказано с презрительной улыбкой, словно девственность — последняя степень падения человека.

— Конечно.

— Конечно? Любопытный ответ в вашем возрасте, учитывая, в какое время мы живем.

— Я не потаскуха.

— Разве я назвал вас потаскухой?

— Мне так показалось.

— Еще более любопытно. Вы не только бросаете слова, как дротики, вы еще и воспринимаете их как оскорбление.

— Ваши отзывы об Анджело — и некоторые ваши рисунки — изображают его как развратника. Но он не был распутным.

— Со мной, слава Богу, был.

— Я не верю вам! Не могу поверить!

— Он был отъявленным лжецом. Пора вам узнать об этом.

— Он никогда не лгал мне.

— Быть может, он не лгал вам, синьорина, однако он несомненно утаивал от вас правду.

— Вы любили его?

Леонардо ничего не ответил. Вновь повернувшись к окну, он продолжил допрос:

— Значит, вас зовут Бетта?

— Да

— Любопытно. Очевидно, у вас эксцентричные родители.

— Так звал меня Анджело.

— Понятно. Бетта…

_ Сокращенное от Элизабетты. Мое полное имя — Екатерина Элизабетта Франческа Герардини. Он звал меня Беттой, а я его — Джело.

— Джело… Очаровательно!

— Ему это шло.

— Джело — да. Но не Анджело. Хотя как-то раз я надел на него крылья…

Леонардо умолк.

Рассматривая художника, Бетта поразилась тому, как молодо он выглядит — широкоплечий, с точеными ногами всадника и атлетическим торсом. Распущенные волосы, казалось, были охвачены огнем. Рубашка намокла от пота. Она прилипла к нему, как прозрачное, испещренное тонкими прожилками крыло бабочки, открывающее взгляду бледность кожи и мускулатуру спины. Руки, безвольно повисшие вдоль тела, словно нащупывали нечто отсутствующее — другую руку, завиток волос, слово… Ладони сжимались, разжимались и снова сжимали пустоту.

Бетта почувствовала невольное желание простить его. Что-то внутри, часть ее существа, вставало на его защиту. Казалось, еле слышный голос пытался пробиться сквозь крики большинства, которое орало: «Позор!» И лишь этот инакомыслящий умолял не осуждать. «Его сердце разбито, — думала она. — Мое тоже, хотя и по иной причине. Возможно, он по-своему любил моего брата. Судя по рисункам, он обожал Анджело так, как это свойственно только любовникам, без всякого страха. Каждая линия и каждый штрих изображают его таким, каким он был. Или же становился в присутствии Леонардо шлюхой… Хотя я никогда бы не подумала… Если это правда, Анджело по крайней мере был великолепной шлюхой, упивавшейся своей властью».

Так она примирилась с тем своим братом, которого не знала. С неизвестным ей Анджело, успевшим за то короткое время, что прошло после их первой встречи, когда Леонардо раздевал ее взглядом, и до своей гибели, стать фаворитом мастера. Во всяком случае, в этом была жизнь. В те праздные, измеряемые лишь биением сердца часы, когда Анджело пробуждался к жизни на странице альбома, или в те пьяные часы, когда он валялся без чувств, его улыбка на рисунках говорила сама за себя: «Я здесь только для тебя — кем бы ты ни был». Не только для Леонардо — для любого, кто наткнется на его образ. В этом смысле рисунки требовали от Леонардо недюжинной храбрости. Каждым росчерком пера или карандаша он отдавал возлюбленного первому встречному, которому придет охота взглянуть.

Она налила себе стакан вина, гадая, не заставит ли этот звук Леонардо обернуться.

В конце концов он заговорил.

— Анджело тоже любил мое вино. «Требьяно», «Мальвазию», «Коли Флорентини». Я как-то сводил его на экскурсию в винный погреб.

— У нас есть свой винный погреб.

— Он не говорил. По-моему, он не хотел, чтобы я знал, кто он такой. Он даже словом не обмолвился, что у него есть сестра-близняшка. Просто упоминал о братьях и сестрах. Заявлял, что его отец — тиран…