Эдвард Резерфорд - Дублин

Годы шли. Появились и другие дети. Никто, похоже, ничего не имел против, и Дейрдре была бессильна что-либо изменить.

Но случилось и еще кое-что, чего она никак не могла предвидеть: Уолш и ее муж подружились.

Когда Патрик в первый раз проезжал через Ратконан, он направлялся в Глендалох. Приехал он вместе с Бригид и новорожденным, намереваясь оставить их у родителей Бригид, пока сам будет навещать древний монастырь. Дейрдре всячески избегала разговоров с ним. Однако, когда Уолш между делом спросил, не хочет ли Конал поехать с ним, а Конал ответил согласием, Дейрдре ядовито сказала Коналу:

— Похоже, тебе очень хочется провести денек с человеком, погубившим твою дочь.

Она так никогда и не узнала, что произошло между мужчинами в Глендалохе, но после их возвращения было видно, что поговорили они основательно. С тех пор Патрик приезжал каждое лето, и каждый раз мужчины вдвоем отправлялись к озерам-близнецам. Это стало ежегодным ритуалом. Иногда, если Бригид была не в состоянии путешествовать, Патрик мог приехать один, и, как бы ни злилась Дейрдре, он ужинал с ними, ночевал в их доме в ночь прибытия, а потом и на обратном пути, перед возвращением в Дублин. И после отъезда Патрика Дейрдре всегда спрашивала мужа, о чем они говорили целый день, а он отвечал уклончиво и рассеянно. Но если Дейрдре дурно отзывалась о Патрике — а это бывало всегда, — Конал мягко защищал его.

— Ох, просто он человек большого ума, — мог сказать он или: — Сердце у него на правильном месте.

Однажды он даже заметил:

— Патрик — хороший католик.

А Дейрдре воскликнула:

— Если бы он был добрым католиком, то женился бы на твоей дочери, а не пользовался бы ею как шлюхой!

Но Конал лишь задумчиво посмотрел на нее и сказал:

— Ну, он слишком любит Ирландию.

Дейрдре радовало только одно: Патрик приезжал всего раз в год, но с течением времени у нее возникло и стало нарастать некое смутное и необъяснимое ощущение, что у нее уводят мужа. И это она связывала только с Патриком. Потом случилась еще одна перемена в их жизни.

Поначалу Дейрдре даже обрадовалась, когда как-то вечером Конал сказал:

— Знаешь, это просто стыд, что никто больше не исполняет песни твоего деда. Конечно, кое-что из его стихов напечатано, но у меня лежит еще очень много рукописей. И в них есть те истории, что он рассказывал. Прекрасные истории.

— Наверное, тебе стоит этим заняться, Конал, — ответила тогда Дейрдре. — Лучше тебя никто не справится.

И вот Конал снова начал по вечерам изучать записи старого поэта и через некоторое время пригласил соседей, чтобы они послушали, — точно так же, как делал сам старик. И все заявили, что стихи прекрасные. О них заговорили. Через месяц Конала пригласили в другое место, в нескольких милях от дома. Потом еще в одно и еще. А через год он уже отправлялся куда-нибудь практически каждый месяц и иногда отсутствовал по нескольку дней.

Дейрдре и не знала, радоваться этому или нет. Конечно, она гордилась мужем, ей было приятно думать, что ее деда снова почитают. Она знала: если у человека есть дар, то этот дар обязательно следует использовать, к тому же одинокие блуждания Коналу были просто необходимы. Но никогда прежде он не отсутствовал так долго, и Дейрдре невольно задумывалась: не в ней ли самой причина? Может, он хочет отдалиться от нее, после стольких-то лет? Может, это повод избегать жену? Раз или два она мягко заговаривала об этом, и Конал расстраивался и даже предлагал никуда больше не ездить. И именно это предложение в каком-то смысле успокоило Дейрдре. И действительно, когда Конал был дома, ничто в его поведении или в их супружеских отношениях не говорило о недостатке нежности и привязанности. И потому Дейрдре решила делать вид, что ничего особенного не происходит, и радоваться тому, что ее соседи с новым уважением говорили о ее странствующем муже.

Но несколько лет назад произошло то, что по-настоящему встревожило Дейрдре.

Хотя обретший независимость ирландский парламент был более чем занят делами, радовавшими остров, все же ничто не могло взволновать Ирландию больше, чем пришедшая в 1789 году весть о Французской революции, прогремевшая по всей Европе. И если американская революция, волнения из-за которой Дейрдре помнила с детства, была событием из ряда вон, то французская стала настоящей катастрофой. В прошлом, 1776 году ирландцы наблюдали за тем, как Новый Свет отрывается от Старого, но теперь в оргии насилия и кровопролития Французской революции старый мир как будто пытался полностью изменить себя. Этот гигантский эксперимент Дейрдре находила иногда волнующим, а иногда ужасающим, а мужчины говорили о новой эре разума, о конце социального неравенства, о религиозной терпимости и даже о победе атеизма.