Эдвард Резерфорд - Дублин

Несколько минут они вежливо поговорили о Теренсе, к которому бакалейщик явно относился с большим уважением, и о его предстоящем путешествии. Хотя сам Макгоуэн за границей не бывал, он явно был отлично осведомлен о торговле и портах Франции. Фортунату Макгоуэн понравился.

— Я как-то слышал, — сказал он немного погодя, — что у вас какие-то проблемы с нашим родственником, молодым Гарретом Смитом?

Макгоуэн на мгновение замолчал и осторожно посмотрел на Уолша, словно обдумывая что-то.

Фортунат отметил в нем одну любопытную особенность. Когда бакалейщик слегка наклонял голову вбок, его левый глаз наполовину закрывался, но правый продолжал внимательно смотреть на собеседника и при этом широко открывался, словно становился наполовину больше, и пристальность этого взгляда слегка ошарашивала.

— Ну, он в общем неплохо справляется с работой, — наконец тихо произнес Макгоуэн. — Этим утром я послал его в Долки с небольшим поручением, иначе вы бы с ним встретились.

— Так из-за него нет хлопот?

— У него своевольный дух, мистер Уолш, и он весьма высоко себя ценит, как и многие молодые люди. — Бакалейщик опять немного помолчал. — Он умный юноша, сэр, и думаю, у него доброе сердце. Но он подвержен настроению. Он может то петь, то смешить вас до слез. А потом вдруг что-то рассердит его… — Макгоуэн в очередной раз ненадолго умолк. — И недавно связался с дурной компанией. Вот мое мнение, сэр.

— И что это за компания?

— Вы помните беспорядки в Либертисе неделю назад?

Как и в других городах, в Дублине и вокруг него случались иногда стычки между группами подмастерий. В бедных районах Дублина, в особенности в старых районах, которые находились под феодальным правлением средневековой Церкви, не раз происходили ссоры между учениками мясников и протестантами-гугенотами, иммигрантами из Франции. И недавно нескольких гугенотов основательно избили.

— Дурное дело, — заметил Уолш.

— Ужасно, что они натворили, — продолжил Макгоуэн. — А Гаррет постоянно проводил время с этими мясниками, хотя я ему говорил, чтобы он держался от них подальше… Когда это случилось, он был там. Не могу утверждать, что и он приложил ко всему руку. Молю Господа, чтобы это было так. Но он был там. А когда я сказал ему, что он никогда больше не должен там появляться, он мне только и ответил: «Они же избили просто каких-то французов-протестантов! Ничего лучшего те и не заслужили». Это его слова.

Бакалейщик продолжал смотреть на Уолша одним глазом.

— Да, весьма неосмотрительно делать такие заявления, — согласился Фортунат. — Хотя осмелюсь предположить, он мог сказать такое просто сгоряча.

— Возможно. — Макгоуэн не спеша обвел взглядом комнату и наконец остановился на чем-то далеком за окном. — Он меня беспокоит, сэр.

— А может быть, есть и еще что-то, — осторожно поинтересовался Фортунат, — что мне следовало бы знать?

Макгоуэн одним глазом быстро посмотрел на него, а потом уставился в пол.

— Нет… — (Снова пауза.) — Но вы могли бы спросить доктора Нари, священника, — предположил он. — Тот может знать больше меня.

Оказалось, дом доктора Корнелиуса Нари находится совсем недалеко, и Фортунат, попрощавшись с бакалейщиком, решил заглянуть к Нари. Вообще-то, он с удовольствием воспользовался возможностью повидать его, потому что священник из прихода Святого Михана был одной из самых примечательных фигур в Дублине.

И потому Уолш чрезвычайно обрадовался, когда, подойдя к дому священника, встретил его самого.

— Я Фортунат Уолш, брат Теренса Уолша… — вежливо начал Фортунат, но продолжать ему не пришлось.

Священник просиял.

— Я знаю, кто вы! — воскликнул он. — И отлично знаю вашего брата, и о вас все знаю. Входите, Фортунат, прошу!

Вы далеко не сразу могли бы догадаться, что перед вами священник (как и все другие священники того времени). Доктор Нари — таким странным образом звучало привычная фамилия Неари, а доктор и вовсе произносил «Нейри». Конечно, иногда он надевал сутану и все символы сана, но сегодня он был одет как обычный джентльмен: длинный камзол с пуговицами, короткие штаны, чулки и шейный платок, но без парика. Однако больше всего Фортуната поразили благородные черты священника. Его лицо было безупречно овальным, глаза миндалевидными, и лишь едва заметно обвисшая кожа под подбородком говорила о возрасте. В юности, подумал Уолш, он наверняка был похож на Мадонну эпохи Ренессанса. Когда он улыбался, у его глаз собирались милые морщинки. И хотя доктору Нари было уже за шестьдесят, он выглядел подтянутым и полным сил. Священник провел Фортуната в скромный кабинет, аккуратно уставленный полками с книгами, предложил гостю сесть и, сам сев к столу, спросил, весело глядя на Фортуната: