Эдвард Резерфорд - Дублин

— Я для этого не гожусь.

— И что ты будешь делать?

— В общем, я подумал, — ответил Теренс, — что мог бы заняться медициной.

Фортунату это не очень понравилось. Медицинская практика, на его взгляд, была не слишком уважаемым занятием. Конечно, в больших университетах изучали анатомию и лечебное дело. Но хирург, который выдергивает вам зуб или ампутирует вашу ногу, состоит в одной гильдии с цирюльниками, то есть хирург может оказаться тем же самым человеком, который подстригает вам волосы! И в Дублине любой желающий мог объявить себя медиком, ведь их методы в основном представляли собой применение банок, кровопускание или использование травяных настоев собственного сбора. Большинство этих лекарей, по мнению Фортуната, были просто шарлатанами.

Но зато католик мог стать лекарем. Тут не было никаких ограничений.

В результате, после периода упорной учебы у одного из лучших лекарей, Теренс устроился неподалеку от Тринити-колледжа, а Фортунат стал рекомендовать его всем знакомым, при этом весело говоря брату:

— Ты уж постарайся не убить моих друзей!

А Теренс действовал на удивление хорошо. Он обладал приятными манерами, а то, что он преждевременно поседел и носил маленькую остроконечную бородку, также шло ему на пользу, придавая вид добродушного знатока, и это успокаивало его пациентов.

— Очень даже может быть, — признавал его брат, — что ты действительно приносишь пользу пациентам.

Но сверх всего этого доктор Теренс Уолш был джентльменом. В этом соглашался весь светский Дублин. Тот факт, что он был католиком, а большинство его пациентов — протестантами, не принимался во внимание. Пожилые леди просили его зайти прямо в их спальни, аристократы, которым нужно было поверить некоторые смущающие их медицинские тайны, делали это за стаканчиком кларета, воспринимая доктора как осмотрительного и доверенного члена семьи. Через три года у Теренса было столько пациентов, сколько он вообще мог принять. И, будучи человеком благородным, он находил время для бедняков, живших по соседству с ним, и лечил их бесплатно.

Семья нашла способ поддержать Теренса. Да, его отец не мог по закону напрямую оставить ему что-то, но, используя форму семейной доверительной собственности, он с легкостью передал под управление Теренса небольшое имение в Килдэре. Другие знакомые им семьи поступали так же. И если даже дублинские власти понимали, что закон таким образом тихо подвергается насмешке, они помалкивали. А в прошлом году Фортунат нашел еще один способ поддержать брата.

— Теренс, ты станешь масоном! — провозгласил он.

Цех каменщиков существовал еще со Средних веков. Но только после 1600 года, по абсолютно непонятным причинам, некоторые джентльмены в Шотландии решили создать то, что они назвали Масонской ложей, или Обществом вольных каменщиков. Это было некое религиозно-философское общество с особыми тайными обрядами и ритуалами, и занималось оно вовсе не строительством, а разными добрыми делами. Постепенно масонские ложи, представлявшие по сути тайное объединение друзей, распространились по Англии и Ирландии. Но в последние два десятилетия они вдруг вошли в моду, и Фортунат стал членом одной из самых аристократических дублинских лож.

— Теренс, мы и тебя должны ввести туда, — объяснил он. — Масоны не обращают внимания на религиозные различия. И то, что ты католик, помешать не может. А для твоей карьеры это будет полезно.

И в тот же самый вечер они отправились на встречу с собратьями.

Разумеется, Теренсу, который наслаждался поддержкой любящих родных, очень хотелось в свою очередь оказаться полезным семье.

Как молодой Гаррет Смит.

Если бы старого Мориса Смита не убили в сражении у Бойна, его потомкам, возможно, не пришлось бы так тяжко. Потому что в лимерикском договоре король Вильгельм проявил щедрость к тем, кто сдался. Но для тех, кто погиб у реки Бойн, условия были другими. Их осудили как бунтовщиков, а имения конфисковали. К тому времени, когда все закончилось, Смиты оказались разорены.

Фортунат отлично помнил Смитов в то время. Сын Мориса Томас рассуждал философски, но его внук Майкл, бывший на несколько лет моложе самого Фортуната, нелегко воспринял обнищание семьи, он озлобился и замкнулся. Уолши сделали все, что могли, чтобы помочь друзьям. В конце концов, насколько помнил Фортунат, старый Морис был на самом деле двоюродным братом его отца. Но Томас умер, Майкл затаил обиду, и семьи разошлись. Майкл цеплялся за героическое прошлое своей семьи и за образ короля Якова и верил, что либо сам Стюарт, либо его сын вернутся и восстановят католическую веру в Ирландии.