Александр Волков - Два брата

Но в Алексее взяла верх вражда к отцу и к новой России, которую царь создавал неустанными трудами. Он решил воспользоваться удобным случаем. Алексей поехал к Меншикову, правителю государства в отсутствие Петра.

Александр Данилыч принял царевича, стоя в своем кабинете, сухой и надменный. Он совсем не походил теперь на униженного царедворца, который несколько месяцев назад приезжал к Алексею просить милости.

– Вот батюшкино письмо, – сказал царевич. – Батюшка-государь требует меня в поход.

– Каково решили, ваше высочество?

– Батюшкина воля для меня священна! (Меншиков удивленно поднял брови.) Еду к армии.

– Добро! – молвил светлейший совершенно таким тоном, как обычно говорил это свое любимое слово царь. – Давно пора сию бесплодную распрю кончить. Я чаю, вам на дорогу нужны деньги?

– Затем и приехал, – сказал царевич.

– Добро, – повторил князь. – Деньги будут, ваше высочество. И должны вы для государя одну сатисфакцию [142]учинить.

Царевич взглянул вопросительно.

– Получил я вчера цидулу [143]от его величества. Петр Алексеевич весьма заинтересован способом выделывания пороху. Дознано государем, что голландский порох супротив нашего премного сильнее и дальность боя не в пример оказывает. И пишет государь, что не худо бы нам сие исследовать. А посему незамедлительно командировать к нему механикуса Егора Маркова.

– А я тут при чем?

Меншиков удивился непонятливости царевича.

– Вы к государю едете, и Марков также: вместе и отправитесь. Мне механикуса одного послать – денег на дорогу давать, а вам лишнего человека в свиту взять ничего не стоит.

Алексей сморщился, как от зубной боли: «Вот еще не было печали! Соглядатая подсылает, батюшкина любимца… А как откажешься?»

С кислой улыбкой царевич сказал:

– Не худо придумано, Александр Данилыч! Пускай Марков собирается.

Вернувшись, царевич вызвал камердинера, Ивана Афанасьева Большого. Старик вошел, стал у порога:

– Что прикажешь, царевич?

– Собирайся, Иван! Едем в Неметчину!

– Опять лечиться, что ли? Пируешь больно часто, царевич, сколько раз тебе говорил.

– Ну, ты! Знай свое место!

– Да тебя жаль. Небось чуть не с пеленок с тобой нянчусь.

Алексей внимательно посмотрел на старика:

– Человек ты верный! Скажи, Иван, любишь меня?

– Душу за тебя готов положить! – горячо воскликнул Афанасьев.

– Я тебе великую тайну открою. Будешь молчать?

Иван Большой опустился на колени, трижды размашисто перекрестился.

– Батюшка вызвал меня к себе. Но я еду к цесарю…» А может, и в Рим!

Старик ахнул:

– Царевич, опомнись! Погубишь себя! У государя длинны руки, ох как длинны! Везде тебя достанет.

– Нет, Иван, поздно отговаривать. Что задумал, свершу! На лице царевича появилось выражение непобедимого упрямства. Иван понял: спорить бесполезно.

– Воля твоя, царевич, – безнадежно вздохнул старик. – Ты господин, а мы – твои верные слуги. Что прикажешь, то и сделаем.

– Посоветуй, взять ли мне с собой Афросинью? Жить без нее не могу!

Афросинью Федорову, крепостную Никифора Вяземского, Алексей полюбил еще при жизни жены.

Иван Большой смотрел на него с удивлением.

– Бери, коли хочешь, и Афросинью. Убегай, пожалуй, хоть и к цесарю, только я тебе не советчик. Хорошо, когда удастся это дело. А не удастся, будешь гневаться: «Почему, скажешь, не вразумил меня, старый хрыч?»

– Молчи! Про это дело знаешь только ты да Санька Кикин. Ступай, собирайся! Федора Дубровского ко мне пришли.

Дубровскому царевич тоже рассказал о своих планах. Этот отговаривать не стал:

– Чай, тебя сродники твои не оставят. Только ты, царевич, уезжаешь надолго, так матери денег оставь. Я перешлю в Суздаль…

Царевич недовольно поморщился:

– Мало у меня, Федор, денег. Впрочем… Пятьсот рублей дам. Смотри никому не сказывай!

– Чай, у меня одна голова на плечах! – проворчал, уходя, Дубровский.

Сборы шли быстро.

Алексей Петрович поехал в сенат. Он попрощался с сенаторами, попросил денег на дорогу. Определено было выдать две тысячи рублей. Князь Меншиков дал от себя особо тысячу червонцев.

Алексей отозвал в сторону князя Якова Долгорукого, своего тайного сторонника.

– Прощай, князь! – всхлипнув от волнения, промолвил он. («Признаться разве?… Нет, не надо!») – Пожалуй, не оставь меня, когда в нужде буду!

– Что ты, царевич! – пробормотал растроганный старик, – Я всегда рад за тебя последнее отдать. Только больше ничего не говори… Смотри, Меншиков глазищами зыркает!