Александр Волков - Два брата

– А хоть и навовсе осядем, коли поглянется нам тут, – ответил Акинфий, отрезав большой ломоть душистого мягкого хлеба. – Слух идет, что на Дону люди свободно живут.

– А ей-богу, верно! – согласился Пивень, тронув длинный седой ус. – Наш государь Дон Иванович не больно московские законы жалует.

Илья и Акинфий переглянулись. Уж не здесь ли тихое убежище, которое они так долго искали: и эта уютная белая хата под тополями, и огород за плетнем с желтыми кругами подсолнуха, с синими и лиловыми мальвами, и пара круторогих волов, мирно жующих жвачку под навесом.

Умный старый казак уловил настроение гостей и как бы нехотя бросил:

– Да вот и у меня можете пожить. Хозяйство большое, люди нужны.

«В работники, стало быть…» – подумал Акинфий.

Та же мысль пронеслась и у Маркова, и радость его сразу померкла:

«Вот так хваленая донская свобода! Видно, и здесь богачи на бедноте верхом ездят».

Пивень, точно не замечая, как помрачнели пришлые люди, вкрадчиво продолжал:

– Кормом не обижу. Опять же и пообносились вы, а я вам свитки справлю.

«Что делать? – лихорадочно думал Илья. – Куда податься? У бедняка пристанища не сыщешь, а богатеи все равны. Этот, может, еще и получше других будет».

Как на грех, в калитку проскользнула высокая чернобровая казачка с яркой ниткой монист на загорелой шее. Она весело защебетала:

– А вы знаете, тату, я была у Василенковых, и они…

Но тут девушка заметила гостей, сконфузилась и пронеслась в хату, успев, однако, бросить на Илью быстрый любопытный взгляд.

– Дочка моя, Ганнуся, – пояснил Пивень.

Что-то перевернулось в душе Маркова, и он неожиданно для себя сказал:

– Останемся, батя?

Куликов, соглашаясь, кивнул головой.

Обрадованный казак хлопнул ладонью по ладони Акинфия, чтобы закрепить сделку.

– Добре, сладимся! Я в поле поеду, там у меня работают, а вы на ночлег устраивайтесь, хозяйка покажет. Да, вот еще – у нас оно так водится: коли кто пришел, тот и живи, атаману ж зараз доложиться треба. Утречком и сходите по холодку, а потом Ганна вас на поле проводит.

Бахмутский атаман Кондратий Булавин, казак станицы Трехизбянской, высокий и плечистый, с седеющими усами, встретил пришельцев ласково.

– Не хочу допытываться, откуда вы к нам на вольный Дон пришли, – молвил он, пристально разглядывая Илью и Акинфия. – Знаю: от доброго житья не бегут люди. А у нас на Дону исстари заведено в приюте никому не отказывать.

– Не потаимся от тебя, атаман, – смело выступил Илья. – По правде скажу: мы в Астрахани с царскими войсками бились!

Черные глаза Булавина блеснули радостью:

– Люблю смелых молодцов. Как тебе прозвище, парень?

– Илья Марков.

– Ладно! Принимаю вас, люди, в станицу. Жаль мне, что не подал Дон подмоги астраханцам. Мыслю я: за такое дело, – голос Булавина зазвучал угрозой, – старшинство казацкое поплатится!

Илья ушел от Булавина радостный.

– Вот это атаман так атаман! – говорил он Акинфию. – Орел! Как взглянет, так дрожь берет… Вот коли такой кликнет клич супротив царя, весь народ за ним пойдет.

Илья Марков и Акинфий Куликов прожили в Бахмуте больше года.

Они оставались работниками у Пивня, хотя хозяин оказался не таким уж добрым, каким постарался выказать себя при первом знакомстве. Работать Олексий заставлял от зари до зари, а о душистом мягком хлебе, что ели у него сходцы [76]в тот первый вечер, и помину не было. Батраков кормили черствыми калачами (меньше съедят!), пожухлым салом, да раз в день постным борщом. Свитки Пивень работникам действительно дал, но такие драные, что искусник Акинфий латал их три вечера.

Но, присматриваясь к жизни батраков у других богатых хозяев, Марков везде видел одно и то же. Уйти? Куда? Здесь его держала Ганна.

Широкоплечий, стройный Илья и смуглая чернобровая казачка полюбили друг друга, но встречались тайком, ненадолго, и хранили свою любовь в тайне от всех. Они знали, что гордый Олексий ни за что не отдаст дочку за голоту, [77]за бездомного бродягу. Он искал домовитого зятя, чтоб у того на дворе мычали волы, чтоб на гумне были скирды хлеба, а в саду под вишней закопанная кубышка с серебром…

Осенью 1707 года по станицам разнеслась тревожная весть: идет на Дон с отрядом царский полковник князь Юрий Долгорукий.

Непомерные тяготы возложил царь Петр на русский народ. Редкая семья не потерпела урона от рекрутских наборов, от разверсток для промышленности, когда кормильцев семей отправляли на север – строить Петербург или на восток – на уральские заводы. Бывало и так: деревня приписывалась к заводу, отстоявшему на несколько сот верст, и должна была постоянно работать на фабриканта.