Александр Волков - Два брата

Атаман закончил свою взволнованную речь так:

– Лукьяшка Максимов руками царских воевод думает нас задушить! Голытьба верховая поперек горла старшинам стала, хотели бы нас проглотить, ан нет, подавятся! Наперед всего надо с Долгоруким покончить, а там и дальше пойдем!

Буря одобрения пронеслась по площади.

– Идем, батько!

– Отстоим родной Дон!

– За тобой все, как один!

– На погибель Долгорукому!

В первый раз за долгие дни на суровом лице Булавина появилась улыбка.

– Так смотрите же, детки! Коли зачнем дело, так уж не пятиться!

– Ни, батько! Клятву даем!

В дальнем углу площади стояли Акинфий Куликов и Илья Марков. Нарушив запрет хозяина, они пришли на сход, хоть и не имели права голоса.

– Слышь, батя, – несколько растерянно сказал Илья, – как оно выходит, что где народ забурлит, так и мы там с тобой!

– Что ж, Илюша, мудреного в том нет. Мы ведь не прячемся в тихих заводях. Вот нас и подхватывает.

– Да, оно точно, батя! – согласился Илья. – Пойдем с Булавиным?

– А Ганна?

Илья покраснел. Он никогда не говорил Акинфию о своей любви и простодушно думал, что его чувство скрыто от друга. Но мудрый старик давно уже все угадал.

– Ганна согласна ждать меня. Может, и станет она моей, коли добудем свободу. А коли нет… Значит, так суждено!

Когда Булавин направился домой, Илья и Акинфий подошли к нему, почтительно поклонились и выразили желание сражаться в рядах казаков, поднявшихся за вольность Дона.

– Помню вас, – сказал атаман. – Вы из-под Астрахани сюда пришли. Добре, принимаю вас, люди! Скажу, чтоб дали вам коней и оружие.

Весть о готовящемся выступлении на царских карателей мигом облетела округу. Десятки вооруженных конников являлись в Бахмут: казаки окрестных станиц и хуторов становились под знамя Булавина.

Выступление в поход было назначено на следующее утро.

Стан полковника Долгорукого расположился у речки Айдара, невдалеке от Шульгина городка. Полковник и офицеры спали в шатрах, солдаты – под открытым небом.

Ночь была пасмурная, теплая.

У ружей, составленных в пирамиды, шагали часовые; другие дежурили у коновязей. Все было мирно, тихо.

Вдруг земля задрожала от конского топота. Во мраке заблестели вспышки выстрелов. Послышались неистовые крики:

– Бей! Круши!

Полуодетые офицеры выскочили из палаток; солдаты, спотыкаясь в темноте и тесня друг друга, бросились к ружьям.

На них ураганом налетела конная лава; лошади топтали людей, опрокидывали на землю. Свистали казачьи сабли, одним махом срубая людям головы.

Кровь лилась ручьями. Через несколько минут бой кончился. Князь Юрий Долгорукий, его офицеры, солдаты – все были изрублены.

У палаток съехались Булавин и его есаулы.

– Славно бились, Кондрат Опанасович! – сказал сутулый крепкий старик с длинной седой бородой. Это был Семен Лоскут, когда-то воевавший под знаменем Степана Разина.

– Ништо, диду! Добрая забеглым псам наука! Пускай все знают, что еще не ослабела казацкая сила.

– Крутая каша заварилась, сынку! – продолжал старик. – Батьку Степана вспоминаю: тоже с малого начинал дело.

Булавин зябко пожал плечами: ему стало холодно. Атаман медленно разгладил седеющий ус и мотнул головой.

– А где Ефремка Петров с товарищами? – вспомнил он.

– Ушли, батько, – виновато признался высокий черный есаул. – Зараз, как тревога поднялась, повыскакивали в одних сорочках, прыг на коней и удрали.

– Жаль, что выпустили старшинских псов, – хмуро пробормотал Булавин.

Повстанцы собрали оружие убитых, погрузили на подводы боеприпасы и поехали. В хвосте отряда двинулись и Акинфий с Ильей.

На берегу Айдара остались лишь трупы.

После расправы с карателями Кондратий Булавин направился в городок Боровское. Атаман Лука Барабаш встретил его с хлебом и медом, с колокольным звоном.

Из Боровского Булавин начал во множестве рассылать «прелестные» грамоты. Писал их юркий чернявый писарь Хведько, у которого всегда торчало за ухом гусиное перо, а у пояса болталась чернильница. Чтоб скорее высохли чернила, бумагу посыпали мелким песочком. Булавин ставил закорючку вместо подписи, и очередной гонец скакал либо на Айдар, либо на Хопер и Медведицу, либо в верховые донские городки.

И точились сабли, прочищались заржавелые дула мушкетов, взнуздывались кони и неслись по шляхам отчаянные казаки.

Лагерь повстанцев увеличивался с каждым днем, а в Черкасске росло беспокойство.