Александр Волков - Скитания

Летним вечером 1574 года у профессора Джисмондо Бандинелло шла пирушка. Веселый шум, доносившийся из-за двери профессорской кельи, никого не удивлял: все знали, что отец Джисмондо лечит свою болезнь.

Джисмондо Бандинелло, профессор древнееврейского языка, уверял, что к нему в рот во время сна заползла лягушка и прижилась в его желудке. Частенько лягушка начинала барахтаться в животе почтенного академика, и утихомирить ее можно было только несколькими бутылками вина, выпитыми в дружеской компании. После этого лекции Бандинелло снимались или заменялись другими. Но так как ученый гебраист [170]не подсиживал коллег и снисходительно относился к студентам, то его любили и товарищи и ученики.

На этот раз у отца Джисмондо, кроме очередного буйства лягушки, нашлась и другая причина созвать приятелей: Джордано Бруно, его любимый ученик, а в последние годы и сослуживец, получил ученое звание лектора. Джордано долго отказывался идти к Бандинелло, но профессор все же затащил его и усадил на почетное место.

В числе приглашенных, кроме нескольких университетских преподавателей, оказался Монтальчино, сам напросившийся к отцу Джисмондо в гости.

Проповедник церкви Святого Павла в Неаполе Агостино Монтальчино, родом испанец, был человеком весьма недалеким, но мнил себя великим знатоком богословия. Отец Агостино прославился в городе благочестием. Он строго соблюдал посты и истязал свою грешную плоть бичом. Злые языки говорили, что Монтальчино настолько навострился в искусстве бичевания, что от ударов совсем не оставалось рубцов на теле. Подавал он и милостыню нищим – по две-три монетки в день. Монтальчино считал свои заслуги перед Богом весьма большими.

На пирушке разговор велся на богословские темы. Джордано говорил, как всегда, откровенно.

Критикуя догмат о двойственной природе Христа, Бруно смело заявил:

– У толкователей писания один общий недостаток: они пытаются пришить штанину к рукаву и доказать, что у них получился костюм. Да и в самом деле: как может совместиться несовместимое? Могут ли соединиться в Христе два начала: божеское и человеческое? Это так же невозможно, как невозможно соединить воедино человека и лошадь и получить кентавра, да еще такого, как Хирон, [171]превышающего и лошадь и человека!

Собеседники Бруно выпили уже порядочно, но слова молодого ученого заставили их насторожиться: не часто услышишь такое от правоверного католика!

Джордано не угомонился. Насмешливо глядя в холодные серые глаза Монтальчино, он продолжал:

– Я слышал на улице интересный разговор о троичности божества. Один горожанин сказал другому: «Говорят, что Бог один, но в трех лицах: Бог отец, Бог сын, Бог дух святой. А я этого не понимаю. Разве у нашего Бога три головы?» А другой ему ответил: «Дурак, ты смыслишь в богословии меньше, чем древние язычники, которые верили в трехголового Цербера». [172]

Дерзость слов Бруно заставила мгновенно протрезвиться отуманенные головы монахов, и они быстро покинули келью отца Джисмондо. А Монтальчино, вернувшись домой, записал слова Бруно в тетрадку, в которой собирал материал для доносов.

Бруно задыхался в окружавшем его мире лицемерия и время от времени откровенно выражал свои мысли, хотя и знал, чем это ему грозит. Выступая перед студентами, он критиковал догматы католической религии, едко вскрывал противоречия в книгах отцов церкви.

Тучи все больше сгущались над головой Джордано Бруно.

…В 74-м году, после пятилетнего отсутствия в Сан-Доминико Маджоре, снова появился Хиль Ромеро. Где провел эти годы мрачный монах, знал только приор, с которым Хиль поддерживал переписку. В донесениях тайный агент иезуитов рассказывал о своей деятельности в доминиканских монастырях, куда он являлся с мандатом от Рима. Искусными наговорами и сплетнями Хиль сеял вражду между монахами, и благодаря его интригам уже один аббат и два приора лишились постов.

Деятельность Хиля не оставалась без наград, и, когда дон Марио читал его письма, написанные секретным шифром, фигура Ромеро вырастала в его глазах.

«Я недооценивал брата Хиля, – думал приор, – он может оказать мне большие услуги в борьбе с мессером аббатом».

И он добился возвращения Ромеро в Неаполь.

Появившись в Сан-Доминико Маджоре, Хиль с яростью увидел, что за протекшие годы Джордано поднялся еще выше. Джордано – священник, лектор университета, красивый ловкий молодой человек, изящный даже в широкополой рясе. А Хиль – все тот же рядовой монах, и хотя уже достиг в иезуитском ордене степени «духовного кандидата», [173]здесь, у доминиканцев, этот высокий сан приходилось скрывать. В Сан-Доминико были и другие тайные иезуиты, но среди них только дон Марио, состоявший в классе «исповедников трех обетов», был выше Хиля Ромеро.