Райдо Витич - Противостояние

— Лично для себя.

— А что после войны делать планируешь?

Санина плечами пожала:

— Как-то не думала, — обняла колени руками, голову на них положила и задумалась:

— Учиться пойду. Я ведь даже школу не закончила.

— На кого учиться пойдешь?

Девушка улыбнулась лукаво:

— На врача.

— По моим стопам значит? — рассмеялась Марина.

— Если получится.

— Легко. У тебя. Дина, а ты?

— Закончу, авиационный институт, буду работать, выйду замуж и рожу кучу детей.

— Жму руку — мой план минимум. Валер, а ты?

Мужчина подумал и уверенно заявил:

— Строителем буду. Очень нам сейчас эта профессия нужна.

— А я учителем, — бросил Рекунов, поглядывая на лесной массив, в прохладу елей.

— А я на трактор вернусь, буду пахать и сеять, вас кормить, — улыбнулся Коробков.

— Идиллия, — протянула Лена, любуясь лицами товарищей. — Только останьтесь все живы, пожалуйста.

Все притихли, улыбки сами погасли.

— Размечтались тут о кренделях небесных, — проворчал Семенцов, утерся пилоткой — жарко. — Права лейтенант, сначала до Победы дожить надо, потом мечтать.

— Мечтать всегда надо, — вытянулась Марина, накрыла лицо пилоткой. — Без мечты человек — труха.

— Тем более война вот, вот кончится, — заметил Рекунов.

— Ой, — отмахнулся Семенцов. — Слышал уже. Четвертый год — жу, жу, жу, а в итоге кролик с балалайкой. Мираж, блин!

— Вот посмотришь, месяца два и конец Гитлеру. Хана!

— Ты эти два месяца проживи, «Емеля»!

— А это не имеет значения, главное Победа будет и пусть не мне, но дети наши этих поганых свастик не увидят иначе, чем на картинке. И будут только в учебниках в школе изучать — да, была война, Великая, жуткая, и гибли люди, как косой косило, но все же выстояли и победили. И гордиться будут, что в такой стране живут, что мы, мы чуму эту коричневую да под дых! Вот как будет! И не забудут никогда, что было. Но будут сытно жить, спокойно спать, и небо над головами будет вот такое, как сейчас — голубое, голубое! И солнце яркое-яркое, и мама рядом, и папа обязательно. А еще бабушки, дедушки, чтобы как положено. А слезы только если царапина или игрушку отобрали. И счастливы до безумия просто потому что мир!

Маликов улыбался, слушая друга и, смотрел в небо:

— Пусть так и будет, а?…

Глава 44

Конец войне — уверены были все. Сейчас по-настоящему — финиш.

Восторг, счастье, огромное как небо над головой, переполняло всех. Оно пьянило, кружило, оно осязалось даже в воздухе. Оно срывало разум «молодых», заставляя их быть еще более бесшабашными, и отрезвляло «старых» битых уже четвертый год. Умирать не хотелось, но если молодые не понимали, как это можно погибнуть фактически после победы, да малой — возвращение прежних границ родной стране, изгнание фашистов с просторов Родины, но все же победы, то «старики» прекрасно осознавали, что смерти все равно на любые достижения. У нее они свои, и планы тоже свои. Бойцам очень не хотелось, чтобы исполнились планы смерти, а не их — на жизнь.

Кто-то решал «оторваться» за все годы, что прошли в окопах, кто стал максимально осторожен, даже трусоват, кто-то вовсе остервенел, понимая, что за спиной только разруха и пустота, а будущее после войны туманное, как раннее утро в Будапеште.

И все же всем хотелось жить и жили так, словно только сейчас проснулись и поняли, что потеряли фактически полжизни.

Лена пила чай с Мариной и поглядывала в окно на удивительный пейзаж осени в Польской деревушке.

— Кто бы мне сказал, что я буду когда-нибудь в Польше.

— И в Германии будешь, — заверила Лена. — Кстати, где Дина? Четвертые сутки на постое, четыре ночи ее нет на месте.

Люсинец загадочно улыбнулась:

— С ординарцем из соседей крутит.

— Бог с ней, лишь бы на задание не кинули до того, как явится.

И как накаркала — в хату вошел лейтенант и взяв под козырек кивнул Лене на выход:

— Вас ждут, товарищ старший лейтенант.

— Иду, — заверила. Встала, гимнастерку поправила. — Марина, Шаулина явиться, передай от меня… — кулак показала и вышла.

Во дворе Банга расхаживался, курил. Заулыбался, увидев племянницу и, рукой махнул на ее официальное приветствие:

— Пойдем, прогуляемся.

Они двинулись по улочке к дороге, машина генерала за ними медленно ехала:

— Два дела у меня к тебе. Первое, — раскрыл руку и на пальце повисли ключи. Он вложил их Лене в ладонь. — Набережная сорок, двадцать пять, комната три. Москва.

— Нас направляют в Москву? — удивилась и насторожилась девушка.