Райдо Витич - Противостояние

Лена глаза потерла: как в этом разбираться?

— Партизан сдавала?

— Никого я не сдавала!… Голодно было, а и сейчас не сыто. А дети кушать хотят.

— Не жалоби, дура!

— А ты и не ори, вон чин повыше тебя, сержанта, сидит и не кричит.

— Ганя, где сейчас твой любовник и его дружки? — тихо спросила Лена. Женщина притихла, передник теребить начала.

— Откуда знать-то мне?

— Не приходит?

— Ну… заглядывал, скрывать не стану.

— Хлеб ему печешь?

— Да где б муки взять! — руками всплеснула и опять стихла.

— Когда еще придет?

— Не говорил.

— А ты знаешь, скольких он расстрелял и повесил?

— А мне… детей кормить надо было.

— Не стыдно детьми прикрываться?

— А у тебя свои-то есть?!…

— Короче. У тебя ребята мои останутся. И моли Бога, чтобы упырь твой появился и мы его взяли, — поднялась Лена — брезгливость обуяла. — Останетесь с Шато. Не светитесь. Через час буду.

И вышла из комнаты. У подсобки остановилась, вспомнилось, как сидела в ней, полоумная. И то ли почуяла, что-то, то ли посмотреть захотелось, изменилось ли что внутри, толкнула осторожно дверь.

Миг как вспышка и в нем лицо мужское, форма полицая — отпрянула. Выстрелы грянули.

Лена к стене прижалась, к губам палец приложила для вылетевших бойцов: тихо. А вторая рука нож вытащила. По направлению выстрелом нетрудно определить, где примерно встал стрелок. Приметилась и кинула клинок в проем, как себе за спину. Хрип и грохот — рухнул, сметая ведра, горшки, чугунки. Вот теперь оружие нужно — мог полицай не один оказаться.

"Шато, проверь дом, Валера — вокруг дома", — показала жестом. Мужчины разошлись, девушка осторожно в подсобку заглянула — один. Лежал, раскинув руки, нож во лбу торчал.

Вытащила, о потрепанную форму вытерла. Только на порог ступила — еще один полицай, крепкий, взгляд острый. Девочку к себе прижимает и нож у горла держит. По стенке гад, чтобы в спину не шмальнули, идет. У ребенка глаза с блюдца, из проема комнаты Ганя выглядывает, рот зажимая и тихо воет.

— Стой, порежу, — предупредил Лену. — Автомат опусти.

Девушка оценила — вскроет горло ребенку — не вопрос, и громко, чтобы Валера на улице услышал, сказала:

— Ладно! Я убираю оружие, ты отпускаешь ребенка! Иди, тебя не задержат, — медленно, осторожно автомат в сторону убирать начала. Поставила на пол возле себя и процедила, прямо в глаза ему глядя. — Поранишь ребенка, я тебя лично на куски порежу, понял?

Мужчина бочком, бочком, глаз с лейтенанта не спуская к порогу прошел, лицом повернулся, чтобы видеть хорошо:

— Главное, не дергайся, — сказал почти спокойно.

Лена кивнула.

И тут Валера ему в затылок нож метнул.

Глаза мужчины огромными сделались, клинок из руки выпал и рухнул полицай на крыльцо. Лена девочку отдернула с порога в комнату, сама ринулась — а там Шато и рана снизу вверх, в грудь. Секунду может и жил. Лена осела над ним на колени, молчала и смотрела на товарища, словно надеялась еще — встанет он.

— Глупо как, — поморщился Валера, увидев, что сержант мертв.

Девушка посмотрела на него и очнулась. Встала, автомат свой у него забрала и Гане махнула — выходи. Та головой замотала. Валера не думая на гашетку нажал. Три пули в грудь и сползла женщина на пол.

Санина глянула на него и слова не сказала — вышла на крыльцо. Тошно сделалось. Хотелось рвануть сломя голову по тому полю, что в конце улице и бежать, бежать… только от себя или к себе?

Валера рядом встал, убрал автомат за плечо и закурил. Лицо каменное, взглядом убивать можно.

— Я с Шато два года… Суки! — сплюнул в сторону.

Лена помолчала, сказала:

— Документы забери, похорони. Детей пристрой. Я ушла, — и пошла медленно по улице. Не о чем жалеть — сделано.

Подлая штука война.

Когда же она кончится?!

Когда?!!! — закричала уже в лесу и сползла у липы, смолкла: хоть кричи, хоть не кричи — бесполезно. Ничего не изменишь.

Глава 43

Вечером Шато поминали. Лена крепким чаем, ребята водкой. Дым в избе стоял, хоть топор вешай.

— Совесть имейте, — возмутилась Дина. — На улицу выметайтесь!

— Не ворчи сестренка, — широко улыбнулся ей Семенцов. — Ушли.

Мария еще водки себе и ей налила, на Валеру уставилась, потом на лейтенанта:

— Двадцать третье июня сегодня. Деток моих помяните, — сказала глухо.

Маликов глянул на нее, зеленым сделался и вылетел из комнаты.

У Лены глаза остекленели. Сидела, кружку горячую от кипятка сжимала и не чувствовала, что жжет.

— А мой муж, двенадцатого. Прошлого года. Погиб. Сестра — осенью сорок первого. Брат — в феврале сорок второго. Друг — не знаю где. Отцу — не нужна. И себе — не нужна. И детей не будет. Погибли они вместе с Колей. А в августе мне девятнадцать будет, — кому говорила? Монотонно, тихо.