Райдо Витич - Противостояние

А как его зовут — вспомнить не мог. Слева очередь, только пригнуться успел и солдата на дно окопа толкнуть.

— Ах, ты, падла!! — дал кто-то ответный залп.

Стихло. То там, то тут еще добивали немцев, но рубеж был взят.

Бойцы в себя приходили, отдыхивались, утирая лица. Кто-то еще пинал уже мертвые тела фашистов, кто-то просто сидел на дне окопа и смотрел в небо.

— Связь!! Грызов где?!! — кричал Николай, чувствуя, как звенит в ухе. Контузило все-таки мать их всех!

Федор подбежал, грязный как черт. Впрочем, все больше на чертей походили.

— Всех кто остался по копам рассредоточить и в полной готовности! — схватил его за пагоны Николай. — Немцы, уверен, попытаются нас выбить. Держаться капитан! Держаться!!

А сам на ногах еле стоял, шатало и мотало.

— Сестру!! — закричал Грызов и подхватил майора, усадил на землю. Николай еще пытался что-то сказать, но сознание плавало. Его усилие встать и отдать приказ, доконало его. Санин потерял сознание.

Он плохо помнил, как его тащили, и не понимал куда, и как оказался в чистой палате вместо грязи окопной — тоже. Вместо визга пуль и взрывов кто-то почти нежно счищал кожуру с яблока.

Коля не мигая смотрел как ползет летной зеленоватая кожица, оголяя зерненную мякоть и вздохнул, чувствуя, что сейчас слюной захлебнется. Уставился на «чистильщика».

— Вася? Голушко!

Вот уж кого не ожидал увидеть.

— Так я, — заулыбался ему мужчина. — Точно. Узнали. А сестричка мне баяла — вряд ли, контузия мол, не шуточная.

Николай голову потрогал — не чувствовал ни боли, ни головокружения, наоборот легкость какая-то, даже бодрость. Какая контузия?

— А ребята где? — вспомнил — зрачки расширились и глаза черными стали. — Батальон?!

Он же боя ждал! А их там на пересчет, кто оружие держал! Доты взяли, а закрепится? Закрепиться?! Какая сволочь отправила его в санбат?!!

Выгнуло мужчину, закричал. Голушко насилу удержал:

— Тише, Коля, тише. Подкрепление вашим пришло, вот те крест.

Санин тяжело дыша, смотрел на него и ничего в толк взять не мог:

— Откуда знаешь? — прохрипел.

— Так я санитаром здесь, — усмехнулся невесело. — Солдатиков грузил. Слышал.

— Какой санитар, лейтенант? Охренел, Вася?

Мужчина яблоко ему в руку вложил:

— Ты кушай, Коля, молодой, поправляться надо, — и вздохнул, руки на коленях сложив, уставился перед собой.

— Вась? — щурил глаз Санин. — Почему санитар? Ты чего, Голушко?

Мужчина молча выказал культю ноги на деревяшке, откинув полу выцветшего больничного халата.

— Постой, — потянул бледнея Николай, глаз с лица Василия не спуская: доходило медленно и тяжело. Не принималось. — Ты же… Легкое ранение.

— Легкое, — кивнул. — Грязь попала, гангрена. Ампутировали. Вот, прыгаю. Домой-то никак, я ж Житомирский, а там немец еще сидит. А и чего я в тылу не видал. Тут остался. Какая-никакая, а помощь от меня. Тебя вот встретил.

Николая к стене отвернул голову, яблоко из ладони выпустил, оно бы на пол упала — Вася подхватил.

— Ну, чего ты, а? Сестричку кликнуть?

— Ничего, Вася.

— Тошно?

Он его успокаивает! Он, калека, инвалид без ноги, его, здорового, с руками, ногами!

Вася, Василий…Господи!

И глаза рукой накрыл: дошел до точки, Бога поминать начал!

— Ты скушай яблочко-то, комбат, скушай, — вложил ему опять в ладонь заботливо очищенный плод и, завыть Николаю от этого беспокойства за него хотелось.

Что же это твориться? Сколько можно? Предел-то когда?

— Ты кушай, витамины оно полезно. Ты не серчай на меня, Коля, если что, как брат ты мне стал. Вот выпишешься, немца опять гнать пойдешь, так заходи к жинке моей, а может, и после войны приезжай. Голушко с Конной все знают, спроси только — дом покажут. Я рад буду.

Коля с тоской смотрел на него, видел, ест Васю невысказанное.

— Боишься?

— Я? Чего? — поерзал, а взгляд в сторону. Помолчал, кивнул. — Верно, приметил — боязно. Одно — как жинка моя меня встретит, нужен я ей, калека-то? Другое… жива ли, горлица?

Николай что ответить не знал. Вопросы Вася задал, на которые никто ответа дать не мог.

Яблоко жевать начал, кислое до слез. А может, из-за Леночки в глазах защипало?

Не баба он, за жену Голушко ничего сказать не мог, но за себя точно знал — жива бы Леночка была, остальное — плевать ему.

Огрызок на тумбочку положил, подтянулся, чтобы сесть — голову тут же обнесло до звона в ушах. Схватился за виски, до колен согнувшись, не сдержал стона.

— Лежать тебе, комбат надо.

— Курить хочу, — прошептал.