Райдо Витич - Противостояние

— Домой бы быстрее, — потер лицо Хворостин. — Н-дааа.

Николай за руки ее взял:

— Леночка, вещи свои собери.

— Зачем?

— Не место тебе с мужиками в сырой землянке.

— А им место?

Мужчина голову опустил, ладошку ей поглаживая. Дрожит все внутри, мысли путает. Вздохнул:

— Не место, Леночка, всем нам здесь не место, а уж фрицам подавно. Я же о другом. У меня поживешь, комната свободная. Там удобнее тебе будет.

— Как это, Коля? Отделение мое здесь, я там? Да и что люди скажут?

— Это важно? — посмотрел на нее и было что-то в его глазах жаркое, такое от чего сердце обмирало и тепло внутри становилось, волнительно.

— Нееет, — протянула неуверенно. Ей точно нет. Но он командир батальона, может, ему суждения чужие важны.

Но выходило и ему все равно, а значило это одно — нужна и чувствует он к ней тоже, что и она к нему. И хорошо стало на душе, светло, радостно.

— Леночка, забери вещи, я тут подожду. Нет в том плохого. Приходить к ребятам будешь…

— Нет, Коля, что за командир, который только приходит к подчиненным.

— Но они же солдаты, взрослые люди, да и ты не нянечка им. Затишье пока, можно, — дрогнувшей рукой волосы ей огладил. Сжал бы сейчас в объятьях, смял, в губы впился… нельзя, вспугнет.

У Лены в голове мутилось, не думалось ни о чем, только тревога сладкая, непонятная в груди росла и, так от нее уходить не хотелось, что девушка попросила:

— Потом на эту тему поговорим, хорошо?

— Ну, хорошо, — согласился. Завтра, послезавтра — не суть. Что надо, он ей сам обеспечит. — Ты не обедала?

— Нет.

Какой обед?

— Пойдем, — повел ее к штабу.

На крыльце Семеновский курил. На пару глянул, как ни в чем не бывало, руку Санину подал.

— А вы кушать идите, Елена Владимировна. Михаил там чего-то наметал уже, — заметив неуверенность девушки, молвил. Та еще больше смутилась: что тон его ласковый, что величания — к чему, почему?

— Иди, Леночка, — улыбнулся ей Николай. — Мы тут перекурим, подойдем.

Она ушла, Санин на Семеновского глянул, закурил:

— В штабе что слышно, Николай Иванович?

— Передышка наметилась, Владимир Савельевич.

— Хорошо. Подустали бойцы. Я тебя тут сильно тревожить не буду, вижу, есть с кем пообщаться, — усмехнулся. — Ты не сердись, Николай Иванович, но на Елену Владимировну документики я затребовал. Чудеса, видишь ли, не моя компетенция, да и любопытно, как оно так в жизни бывает: вроде погибла, а нет — жива.

— Партизанила она, — отрезал Николай, а внутренне напрягся. Только неприятностей с особым отделом им с Леной и не хватало. Вот уж где прикрыть ее не сможет, так это здесь. Семеновский-то ладно, если что, договорится с ним — неплохой он мужик, если с правильным подходом к нему, то и он с пониманием. Но лишь бы чего не накопали вышестоящие. Понятно, что и накапывать на Лену нечего, но тут не в фактах, а в желании суть. Захотят так и корову вон засудят, в чем угодно обвинят.

— В курсе. Вот в ЦШПД и послал запрос. Обязан, Николай Иванович. Ты приказ-то на ваше новое положение оформлять думаешь? Чтобы официально, значит, все узаконено было?

— Сейчас? — нахмурился.

— Да нет, — улыбнулся. — Сейчас вам ясно не до того. Но так и я могу, мне не трудно.

— Был бы благодарен.

— Ладно, Коля, приятного аппетита, — откинул папироску. С крыльца спустился и потопал по улице.

Санин настороженно вслед ему смотрел: оформить не проблема, только он заикнись, а ну Лена рассердится, отошьет? Вроде бы со всем расположением к нему, но кто там, что в сердце женском знает? А ерунда будет полная и неприятная, если Лена откажется его женой быть, а он настаивает, что муж ей. Вот тогда точно с особистами разборок не избежать.

Семеновский мужчина скорый, сегодня сказал — завтра сделал. Придется Николаю сегодня с Леной на эту тему говорить, подготовить.

Не о чем говорили, а вроде бы о многом. Он руку ей на плечо положил осторожно — не стряхнула. И волнами от этого мурашки по коже бегают. Вывод-то прост — не противен он ей.

Склонился к губам — она взгляд вниз, но лицо не отворачивает. Николай осторожно губ ее коснулся, и не сдержался, впился поцелуем. А она податливая — то ли обомлела, то ли заробела. Сжал в объятьях — голова закружилась, понесло — ничего, никого нет, и сладко до одури. Но только на коленку руку положил, ладонью ножку огладил — дернулась, отстранилась.

— Коля…

— Извини, — а говорить не может — хрипит от желания.

Как он жил?

А случиться что с ней? Нееет! Даже думать тошно.