Александр Волков - Два брата (др. ред.)

Царь решил действовать по-иному и послал на Дон воинский отряд, чтобы выловить и вернуть помещикам сбежавших крестьян.

Князь Юрий Долгорукий принят был в Черкасске с почестями. Донской атаман Лукьян Максимов дал полковнику в провожатые старшину Ефрема Петрова с четырьмя товарищами, которые должны были помогать Долгорукому в розысках беглецов. Максимов хитрил. Внешне выражая полную покорность царской воле, он тайно посылал по станицам гонцов с приказом: всячески препятствовать ловле сходцев.

Подошел к городку отряд князя Юрия. Многие дома опустели, видны следы поспешного бегства: настежь раскрыты двери, рдеют угли в печах, свежие следы колес ведут от ворот…

— Где сходцы? — строго спрашивает полковник у станичного атамана.

Атаман в притворном смущении опускает голову, а под длинными казацкими усами прячется лукавая усмешка:

— Сбежали…

— Почему не сдержал? Царским указам смеетесь? — горячился князь. — Потатчики! Злоумыслители!

— Нет, господин! Чертовы детки с ружьями да с саблями побежали, а у нас такой силы нет, чтобы их держать!

Князь Юрий отдает приказ двигаться дальше форсированным маршем.

Не успевает улечься пыль, поднятая отрядом, как станичный атаман зовет проворных подростков:

— Ты, Дмитро, скачи до Староайдарской. Шепни атаману: «Идут солдаты сходцев искать…» Да гляди, хлопчик, чтобы не проведали.

— Ни, батько, ни одна собака не прознает!

— А ты, Грицко, до Сухой Балки добеги: «Уехали, мол…»

Через несколько часов брошенные дома оживают, на дворах кричат ребятишки, лают псы из подворотен, и хлопотливые хозяйки бегут к соседкам за огоньком.

Недолго атаманам донских городков удавалось обманывать князя Юрия Долгорукого. Он разгадал их хитрость и начал действовать по-иному. То внезапно, ночью, возвращался в уже обысканную станицу и захватывал врасплох только что вернувшихся сходцев, то колесил по глухим, пустынным местам и находил беглецов в овраге, в камышах, у степной речки.

Началась жестокая расправа с пойманными. Свистели плети, ковыльные просторы оглашались дикими воплями истязуемых.

На север тянулись унылые караваны изловленных сходцев; связанные, закованные в кандалы, забитые в колодки, они возвращались под конвоем в родные места, к помещикам, от которых сбежали. Злая ждала их участь: к тому, что уже получено от Долгорукого, добавят разъяренные господа немало плетей и палок за бегство, за неудачную попытку уйти от их ненавистной власти.

Тяжело вздыхали сходцы, вспоминая о привольном времени, прожитом на юге. С поникшими головами, в лохмотьях, под которыми горели исполосованные спины, они тащились по пыльным шляхам навстречу постылой неволе.

Подымая клубы пыли, по тихой улице Бахмута промчался всадник. У раскрытых ворот булавинской хаты он осадил коня и, не задерживаясь, влетел во двор. Собиравшиеся на ночлег куры возмущенно закудахтали, и на шум выскочила пожилая казачка.

— Тю на тебя, скаженный! Всех курей передавишь!

— Не до курей тут, старая! Атаман дома?

Не дожидаясь ответа, он спрыгнули с коня и шагнул на крыльцо, но навстречу ему уже спешил сам Булавин.

— Петро Кныш! — встревоженно воскликнул он. — Али что на станице случилось?

— Случилось, батько! Долгоруковцы у нас побывали!

— Так, — зловеще протянул атаман. — Значит, и до Трехизбянской добрались?

— Добрались, батько! Всех сходцев похватали. И уж, боже ты мой, как над ними галились! Ни жинок, ни малых ребяток не пощадили. Нашим за укрывательство тоже крепко досталось: кого выпороли нещадно, а кого и за конем на аркане по степи проволочили. Старый Опанас Горилка богу душу отдал, а Карпо Чумак вряд ли выживет.

Булавин молчал, но лицо его наливалось кровью, а руки судорожно сжимались. Кныш продолжал:

— Я к тебе от станичников, батько! Всем сходом просим: заступись!

— Немалое это дело, сынку, — заступиться! Коли заступаться, то не так, как Максимов делал. Это дитячья забава — с царским войском в прятки играть.

— Так за сабли возьмемся, батько! — радостно оживился Кныш.

— Я казацкой вольности рушить не буду, — пусть народ решает. А куда народ, туда и я.

— Народ-то давно готов, от тебя слова ждем.

— Так поди ж к писарю, пускай казаков оповестит. Завтра на зорьке сберемся.

На следующее утро станичная площадь кишела народом. Собрались седоусые старые казаки, когда-то громившие турецкие берега, пришли кряжистые отцы семейства, шумела и волновалась зеленая молодежь, еще не нюхавшая пороха.