Эптон Синклер - Агент президента

В ту ночь они не пришли ни к какому решению. Но Ланни считал это достаточно хорошей историей для Рузвельта. В ней он собирался сообщить, что в этом кризисе тайные правители Франции не смогли составить свое мнение, кого они хотели иметь своими друзьями, а кого врагами.

Адольф Гитлер созвал сессию своего прирученного рейхстага. Это был способ, которым он пользовался, когда хотел обратиться к миру. Рейхстаг должен был сделать две вещи: во-первых, выслушать его длинную речь, а во-вторых, проголосовать свое одобрение всему, что он сказал. Это голосование всегда было единогласным, так как любой член рейхстага, который предположительно хотел бы выразить своё неодобрение, будет отправлен в концентрационный лагерь до захода солнца этого же дня.

На этот раз Ади сказал миру в значительной степени те же самые вещи, которые рассказал Ланни гостям барона Шнейдера. Он изложил более подробно своё несомненно подлинное отвращение к Советскому Союзу. — "Сейчас больше, чем прежде, мы видим в большевизме воплощение разрушительных сил человека". Это не бедные русские люди виноваты в этом мировом стихийном бедствии, сказал он. — "Мы знаем, что в это безумие большую нацию привела небольшая еврейская интеллектуальная группа". А потом и тех немцев, отделенных от Фатерланда лукавым Версальским диктатом. — "В долгосрочной перспективе для осознающей себя мировой державы невыносимо знать, что через границу постоянно страдают наши соотечественники камрады за свои симпатии или желание единства со всей нацией, ее судьбой и её философией".

На данный момент это был вопрос философии. Ади хотел, чтобы британские тори сохраняли спокойствие, пока он не приберёт Австрию в свои руки. А потом он займёт их следующей темой. И он дал представление о ней. Когда Ади начинал что-нибудь делать, его трудно было остановить. И когда кто-либо упомянул одну из его фобий, то он больше не контролировал свои чувства. Он всегда произносил эти тирады экспромтом и никогда не читал подготовленную речь. Британская пресса осмелилась критиковать его ультиматум Австрии. В Великобритании это называлось "свободой прессы", а на самом деле это означало, — "разрешение журналистам оскорблять другие страны, их учреждения, их общественных деятелей и их правительство". Фюрер открыто предупредил, что он не оставит этого. — "Ущерб, причиняемый такой кампании в прессе, был настолько велик, что в дальнейшем мы не сможем терпеть это без суровых возражений. Это преступление становится особенным бедствием, когда оно, очевидно, преследует цель вовлечения нации в войну".

Британская общественность могла бы предвидеть результат такого плохого поведения. Но фюрер считал нужным сказать им простыми словами. — "Поскольку эта кампания в прессе должна рассматриваться как элемент опасности для дела мира, я решил довести до конца укрепление немецкой армии, что даст нам уверенность в том, что эти угрозы войны против Германии никогда не будут переведены в кровавую бойню". Вот так это было! Британская пресса заставила Германию вооружаться, и никто и никогда не мог снова сказать, что Германия хотела сделать это. И не было никакого смысла говорить так долго больше. Пресса была свободна, чтобы создавать общественное мнение, а государственные деятели в демократических странах должны были делать то, что требовало общественное мнение. Ади заявил: "При таких обстоятельствах нельзя увидеть, что нет смысла в конференциях и встречах до тех пор, пока правительства в целом не в состоянии принимать решительные меры независимо от общественного мнения".

Ланни слушал это выступление по радио, сидя за рулём своего автомобиля по пути в Кале. Выступление сильно огорчило его, и бурное пересечение канала не улучшило его самочувствие. Его укачало, что было редкостью для него, и он отправился в ближайший отель переночевать и восстановить силы. Там в утренних газетах он прочитал, что Энтони Иден, главный объект нападения фюрера, подал в отставку из британского кабинета. Это будет принято в Германии, как акт покорности. В Британии это было принято, как протест против курса премьер-министра. Очень приличный и сдержанный протест в британской манере. Премьер-министр принял его "с глубоким сожалением" и попытался считать его протестом против продолжающихся нарушений Италии соглашения о невмешательстве в Испании.