Петер Пранге - Княгиня

— Тогда… тоже шел снег… — едва слышно прошептал Франческо. — Той ночью… когда я впервые… увидел тебя… твой образ…

Глубоко вздохнув, он сомкнул веки, и губы его онемели. О какой ночи он говорит? О каком образе? Кларисса в отчаянии смотрела на него. На устах Франческо трепетала улыбка, словно в это мгновение он увидел нечто радостное и прекрасное, и пока улыбка эта оставалась на его лице, Франческо казался совсем молодым.

Но вскоре она пропала с его лица.

Франческо больше не двигался, он лежал, безвольно полураскрыв рот и опустив подбородок, будто жизненные силы разом улетучились из него. Дыхание его, в диссонанс с неподвижным телом, учащалось. Ужас охватил Клариссу. И хотя Франческо оставался рядом, он показался ей вдруг страшно далеким. Его пальцы подрагивали в ее ладони, но она со страхом начинала понимать, что они больше не передают прежние тайные знаки, которыми они обменивались только что, а это лишь судороги умирающей плоти, ответ на мучительную боль, которая донимала сейчас отдалявшегося от нее и ставшего вдруг таким одиноким и недоступным Франческо. Кларисса услышала, как, прогрохотав колесами по булыжнику мостовой, у входа в дом остановился экипаж. Вскоре на лестнице послышались шаги и голоса.

— Я пришел сменить повязку.

Княгиня обернулась. В дверях стоял лекарь, из-за его спины выглядывал Бернардо.

Кларисса, закрыв глаза, без слов отрицательно покачала головой.

Скромный могильный холмик с воткнутым в него деревянным крестом усеивала пестрая осенняя листва. Со дня смерти Франческо успело миновать несколько месяцев. В своем завещании он распорядился похоронить его на кладбище Сан-Джованни-деи-Фьорентини, рядом со своим наставником и учителем Карло Мадерной, пожелав воссоединиться с ним после смерти.

Кларисса исполнила волю покойного, взяв на себя хлопоты по организации похорон архитектора. Похороны были скромные — что полностью отвечало и ее представлениям, княгиня всю жизнь питала неприязнь ко всякого рода помпезности. Когда она сложила руки для молитвы, колокол общинной церкви стал призывать прихожан к вечерне. Над кладбищем висел терпкий запах прелой листвы и свежей земли.

— Вы ведь любили его?

Кларисса повернула голову. Перед ней со шляпой в руке стоял Лоренцо Бернини.

— Не знаю, наверное. — Княгиня не спешила поддержать разговор. — Вероятно, да, думаю, что любила, — ответила она наконец. — Хотя очень и очень долго не могла этого понять, а может быть, просто не хотела.

— Я всегда это чувствовал, княгиня.

Подойдя к Клариссе, Лоренцо посмотрел ей в лицо, взгляд его был непривычно серьезным. Таким Бернини княгиня еще не видела.

— Не знаю, имею ли я право на подобные высказывания, но его вы любили сильнее, чем еще одного человека. Будь это по-другому, разве отважились бы вы на такой поступок? — Бернини помолчал и, заметив вопросительный взгляд Клариссы, пояснил: — Ведь это он автор того самого проекта площади — разве не так?

— Он, — твердо ответила Кларисса. — Все расчеты были выполнены им и в соответствии с его замыслом. А насчет того, чтобы поступить иначе, — нет, иначе поступить я просто не могла.

— Даже невзирая на то, что тем самым обрекаете меня пожинать лавры?

— Иного выхода не было. Без вас эта идеальная площадь так и не была бы построена.

— Боже мой, как бы я желал удостоиться такой любви! — Лоренцо задумчиво покачал головой. — Впрочем, наверное, для настоящей любви необходима зрелость. Лишь с возрастом любовь и отчаяние уживаются друг с другом.

Эта его фраза запала Клариссе в душу. Да-да, тогда заставило действовать именно отчаяние — пожалуй, единственное чувство, в наличии которого она не сомневалась. Наклонившись, княгиня стала поправлять лежащие цветы. На могиле не было надгробного камня, который бы рассказал, кто под ним. Сколько же лет должно пройти, чтобы о Франческо окончательно забыли? Вздохнув, она выпрямилась. Вдали в золотистых лучах вечернего солнца страстно и величественно к темно-синему небу устремилась башня Сант-Иво-алла-Сапьенца, точно желая воздать хвалу Господу. Ее вид успокаивал Клариссу, будто кто-то в знак утешения положил ей руку на плечо. Нет, пока стоят возведенные им здания, мир не забудет о Франческо, и он вполне обойдется без надгробных камней и мемориальных досок — и ныне, и во веки веков.

— Он всю жизнь страдал, — проговорила она, — как тот херувим перед троном Господа.

— Да, он всегда стремился к высшему совершенству, просто совершенства ему не хватало. — Лорелцо приблизился к могиле. — Он пытался превзойти Бога и природу. В этом было его величие — и его проклятие. Все прежние, проверенные временем взгляды и точки зрения он начисто отметал, он пожелал в одиночку создать новый тип архитектуры, как действующий из самых лучших побуждений еретик, у которого достало смелости на новое прочтение Священного Писания. Он всегда опирался лишь на собственное мнение, не обращая внимания на других. Так высоко, как он, я никогда не метил, я просто был и оставался плохим католиком. Моей смелости хватало разве что на плотские прегрешения.