Петер Пранге - Княгиня

Когда Доменико назвал гостью по имени, кавальере невольно вздрогнул.

— И ты сказал, что я здесь?

— Конечно! А что, не надо было?

— Глупец!

Лоренцо, раздраженно швырнув карандаш на стол, поднялся. Ничего не оставалось, как покориться судьбе.

— Донна! — воскликнул он, входя в свою мастерскую. — Чем обязан такой чести?

Донна Олимпия стояла к нему спиной у окна, созерцая улицу. Услышав Лоренцо, она повернулась и произнесла:

— Кавальере, мы слишком давно и слишком хорошо знаем друг друга, чтобы тратить время на вежливые жесты. Папа Александр пожелал купить себе расположение толпы ценой уничтожения семьи Памфили. Поэтому я покидаю Рим. Но прежде хочу задать вам один вопрос.

— Прошу, прошу, я весь внимание. — Особой уверенности в голосе Лоренцо не было. — Что я могу для вас сделать?

Донна Олимпия устремила на него немигающий взор.

— Вопрос прост до крайности: вы готовы поехать со мной?

— Я? С вами? А куда?

— В Париж, в Лондон — да куда пожелаете!

— Прошу прощения, ваше высочество, — пролепетал он в ответ, — то есть вы предлагаете мне уехать из Рима? Да… того быть не может! Вы что, серьезно? Зачем мне покидать Рим?

— Затем, что я богата, кавальере, — чуть устало промолвила Олимпия. — И даже очень. У меня два миллиона скудо. И деньги эти уже за пределами Рима.

— Два миллиона? Но ведь… ведь это же больше, чем… Сумма показалась ему настолько чудовищной, что Лоренцо даже не мог подобрать подходящего сравнения.

— Больше, чем годовой бюджет Ватикана, — закончила она за него фразу. — Никогда и ни у кого в Риме не было таких денег. И вы, кавальере, имеете все шансы распорядиться ими.

Подойдя к Бернини, донна Олимпия сжала его ладони в своих.

— Поедемте со мной как мой супруг, и я брошу к вашим ногам все это богатство.

Лоренцо был настолько потрясен, что невольно обратился к библейской цитате.

— «Ибо корень всех зол, — пробормотал он, — есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям».

Олимпия от души расхохоталась.

— Да разве вы сами в это верите, кавальере? Живя так? Донна Олимпия обвела взглядом мастерскую, но имея в виду, разумеется, весь палаццо Бернини.

— Вы только посмотрите! Золото, серебро, персидские и китайские ковры, зеркала из хрустального стекла! — Тут она снова посерьезнела. — Нет, вы прекрасно знаете цену деньгам, ничуть не хуже меня. Деньги — власть. Деньги — счастье. Деньги — вот что правит миром! Два миллиона скудо! С ними вы любой дворец возведете, такой, который до сих пор ни один смертный и вообразить себе не мог.

— Я… Но мне поручено руководить крупнейшей стройкой мира!

— Вы имеете в виду площадь перед собором Святого Петра? И вы готовы этим довольствоваться? Пустой площадью и парочкой колонн вокруг? Вы — крупнейший архитектор всех времен?! Да на два миллиона скуди можно город построить, и не один! Если хотите, давайте отправимся в Неаполь. Это ведь ваша родина, я не ошибаюсь?

— Да, верно, но там свирепствует чума. К тому же я человек семейный…

— Если уж вы взялись цитировать Библию, то вспомните слова Господа: «Если кто и приходит ко Мне и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником».

Она погладила Лоренцо по щеке.

— Два миллиона скудо! С ними вы превратите Неаполь в метрополию красоты, единственную в мире. Вы возведете вторую Атлантиду, целиком по вашему усмотрению! И тысячу лет спустя о вас будут говорить: Бернини, демиург, архитектор мира, зодчий новых времен!

Донна Олимпия вплотную приблизилась к нему — губы ее почти касались его. Эта женщина парализовала его волю, но Лоренцо еще пытался обороняться.

— Ты и я, — продолжала шептать она, — мы ведь созданы друг для друга. И любим друг в друге то, что ощущаем в себе: величие, силу, могущество. Не нам растранжиривать жизнь по мелочам!

Внезапно Лоренцо ощутил, как в нем просыпается мужчина. Два миллиона скудо! Да и сама Олимпия еще весьма привлекательная женщина! Страсть в ее голосе, срывающееся дыхание, вздымающаяся в порыве чувств грудь — ни с чем не сравнимая амальгама привлекательности и достоинства. Лоренцо будто ощущал исходивший от этого взволнованного тела жар. Прижавшись к нему, Олимпия трепетала от охватившего ее желания. Лоренцо, закрыв глаза, поцеловал ее.

— Кавальере! Вам письмо! Только что велели передать!

Лоренцо резко повернулся. В дверях стоял Рустико, его слуга. С кривоватой улыбкой он протянул Бернини конверт.