Петер Пранге - Княгиня

Франческо отпихнул ногой крысу. Что же теперь будет? Иннокентий был по натуре своей близок Борромини, являясь человеком не слова, а дела. Тщеславие, имевшееся в избытке и у одного, и у другого, помогало им вопреки всем трудностям доводить начатое до конца и, не останавливаясь на достигнутом, тотчас же браться за новое дело. В образе обновленной пьяцца Навона и Санта-Агнезе рождался противовес собору Святого Петра и Ватикану, превосходивший первоначальный образец: то был образ некоего идеального места — при виде этих сооружений у людей должны были разбегаться глаза. А какую превосходную идею он предложил папе! Иннокентий был поражен, он клятвенно обещал, что мир затаит дыхание, увидев такое. Франческо решил посвятить свой замысел увековечению и прославлению этого человека, и обновленная пьяцца Навона стала памятником на вечные времена — памятником папе, но не княгине.

И все же несколько минут спустя по пути домой в свое скромное жилище Франческо завернул в Санта-Мария-делла-Витториа — как всегда, если ему случалось проходить мимо этой церкви. Не зайти туда он просто не мог: будто ведомый чьим-то повелением, Борромини непременно должен был побывать там. Может, все оттого, что и великолепный замысел ансамбля площади возник в присутствии княгини? Франческо не сумел бы сказать с определенностью, так ли это, твердо зная одно — только здесь выпадала возможность вновь и вновь беседовать с ней.

Приглушаемый толстыми каменными стенами гул толпы, доносившийся снаружи, здесь, в полумраке храма, казался нереальным, почти потусторонним. Франческо зажег сорок шесть свечей — по одной за каждый месяц ее отсутствия и преклонил колено у бокового придела перед постепенно вырисовывавшимся в свете разгоравшихся свечей мраморным ликом. Значит, княгиня вернулась в Англию и там повторно вышла замуж. Так, во всяком случае, поведала Франческо донна Олимпия.

С отъезда леди Маккинни миновало почти четыре года. Уехала она внезапно, не попрощавшись с ним, и из Англии от нее не поступало никаких известий. А Франческо с тех пор с головой ушел в искусство. Не оттого ли, что не во что было больше верить? Работы над сооружением Сапьенцы да и в палаццо Памфили продвигались полным ходом, к завершению близилась и перестройка Пропаганда Фиде. Лишь без остатка отдавая себя делу, Франческо в состоянии был заполнить пустоту, вызванную отъездом княгини. И, понимая, что она своим исчезновением, по сути, предала его, бросив на произвол судьбы, Франческо ощутил одиночество, страшное, безысходное одиночество; даже июльское солнце не в силах было растопить сковавший его душу лед. Улицы были полны чужих, незнакомых лиц. Утратив всякую надежду когда-либо вновь увидеть ее, слышать ее голос, Франческо представлял свое будущее безжизненной пустыней без конца и края: он был обречен день за днем рисовать в своем воображении картины ее счастья, любви, возможно, любви взаимной.

Помимо воли губы его нашептывали слова, будто в попытке втолковать детали своих замыслов бессловесному мраморному образу. Истерзанный одиночеством, Франческо складывал из слов фразы любви, непрерывным потоком изливавшиеся из него, иногда перемежая их проклятиями в адрес своего извечного соперника, создавшего этот образ, да приступами надсадного кашля.

Едва голубь Памфили впорхнул в потусторонний мир, неизведанный и лучший, как над холмами Рима засняла новая звезда — из фамильного герба Киджи. С поразительным единодушием Священной Коллегии кардинал Фабио Киджи был избран очередным наследником святого Петра. Но 18 апреля 1655 года, вдень торжественной коронации папы, на Рим и его окрестности обрушился небывалый град, от которого сильно пострадали виноградники. Насмерть перепуганные римляне мучились вопросом, уж не дурное ли это предзнаменование. Одним словом, новый понтификат начинался не лучшим образом.

Не успели на Рим опуститься сумерки, завершавшие этот богатый событиями день, как Лоренцо Бернини в парадном облачении ордена иезуитов снова привычно вышагивал по бесконечным коридорам Ватикана в сопровождении офицера швейцарской гвардии мимо ожидавших аудиенции прелатов и иностранных посланников, направляясь в зал для аудиенций. В этом смысле Александр VII мало чем отличался от Урбана VIII — тот в свое время тоже пожелал встретиться с первым художником Рима в день своей коронации. Но чего потребует от Лоренцо новый папа?

Бернини знал Фабио Киджи довольно давно, знакомство их восходило к последним годам понтификата Иннокентия. Случайно встретившись в папском дворце, оба сразу же почувствовали взаимную симпатию. Монсеньор Киджи только что вернулся из Кёльна, куда был направлен папским нунцием, и поведал Лоренцо о славе выдающегося скульптора, коей Бернини удостоился во всех без исключения землях Германии. Новость эта пришлась Лоренцо очень по душе. С тех пор кардинал Киджи регулярно снабжал его заказами, и со временем Лоренцо убедился, что кардинал был не просто влюблен в архитектуру, но и неплохо в ней разбирался, даже весьма неплохо для дилетанта. Кроме того, у Киджи была, что называется, твердая рука — кардинал обладал способностью чуть ли не единым росчерком изобразить любую, даже сложнейшую геометрическую фигуру. И объяснить Киджи тот или иной замысел не составляло для Лоренцо труда — кардинал схватывал буквально на лету.