Иван Басаргин - В горах Тигровых

— Погоди радоваться, — одернул Кустова Аввакумов — Может, то пираты английские пришли. Дадут нам перцу. Четверо супротив фрегата не сдюжим!

— Сдюжим! Заряжать пушки! В наших руках неожиданность. За спиной тайга. По паре раз успеем пальнуть, отойдем.

— А говорил, что русский матрос насмерть дерется! — усмехнулся Аввакумов.

— Че говорил час тому назад, то забудь, а что буду говорить счас, то выполняй. Ясно?

— Так точно, старшой! — козырнул Аввакумов и пошел в баню.

Кто бы ни шел, но ожили матросы. Брились, стриглись, чистили и стирали одежду, затем мылись в бане… И вот они были готовы — и к бою, и к встрече гостей…

Ночь тянулась небывало медленно. И ползла, и ползла над сопками, наконец показался ее хвост, он-то и вытянул за собой утро. Опять же тихое и туманное. Солнце долго путалось в этом тумане, размытым диском полоскалось в белой мгле, наконец разогнало туман, полыхнуло над бухтой. С моря дул легкий бриз. Парусник осторожно начал втягиваться в бухту, фрегат с Андреевским флагом.

— Наши идут! Заряжай холостыми! — подал команду Кустов — Прокоп, семафорь, кто и чьи?

Фрегат миновал Каменные ворота. Зашел в Большую бухту. Прокоп просемафорил: "Чьи будете? Куда следуете?" Ему ответили: "Ваши, идем вам на помощь, готовьте встречу".

— Салют, Дионисий, салют! — закричал Кустов.

— Да не ори ты, оглушил, — заворчал Дионисий Аввакумов, поджигая фитиль. Улыбался.

— Пли! — махнул рукой Кустов.

Ахнула чугунная пушчонка, откатилась на салазках. За ней рыкнула бронзовая и тоже откатилась. Разорвали, раскрошили тишину на мелкие кусочки. Гулкое эхо прокатилось над горами, подавилось собственным рыком.

— Заряжай! Викентий, шевелись!

Шел фрегат, нес уставшим жить в этой тиши и глуши матросам новости, русских переселенцев. Теперь уйдет за сопки скучливая тишина, зазвенит здесь смех, загомонят люди.

— Пли!

От второго выстрела с криком и стоном сорвались чайки с залива, молча, но с шумным хлопаньем крыльев — утки. Первый грохот пушек они приняли за раскаты грома.

С фрегата тоже ответили жидким салютом. Знать, и там была нужда в пушках и пушкарях…

И вот загремела якорная цепь, судно закачалось на мелкой волне.

— Ура-а-а-а! — что есть мочи закричали матросы. — Ра-а-а-а-а! — раскатисто рыкнули мужики, бабы.

Заскрипели блоки, на воду легла шлюпка. Бошняк сошел на берег. Кинул руку к козырьку фуражки и отдал рапорт, не по чину отдал:

— Разрешите доложить начальнику поста, что в ваше распоряжение прибыли люди русские! — Затем махнул рукой и по-домашнему закончил: — Ну, чертушки мои, Лаврентий, Викентий, Дионисий, Прокоп, живы? Скажу честно, не думали мы, что вы выстоите! Выстояли. Дайте я вас облобызаю. Четверо против всего мира! Боже, какие вы молодцы! Теперь и вовсе не сбежите, переселенцев вам привез, баб, девок, — шумел Бошняк.

— Куда нам бежать? Здесь Россия, со своей земли не бегают, — усмехнулся Кустов, радостный от похвалы. Хотя вчера он ворчал, нудился, знать, духом ослаб, а тут хвалят.

— Спасибо, Кустов, спасибо, русские матросы! Выстояли! Теперь и подавно выстоите! Глубину бы промерить, фрегат к берегу подвести. Его адмирал Путятин списал, а мы подлатали и тайком перевезли переселенцев. Еще одну службу сослужил России!

— У нас все промерено. Вот туда, к скале, и будем ставить, там глубина до пяти сажен. Почти у берега встанет.

— Добре. Сейчас шлюпками отбуксируем, потом уж будем смотреть, что и как.

— Как там англичане и французы, воюют ли супротив нас? — спросил Кустов.

— Ушли. В России мир. Рады?

— Как не радоваться, миру всякий человек рад, — проговорил Дионисий — Это Кустов готов воевать хоть с чертом, а нам лучше мир. Мир и тишина.

— Мир и тишина, — задумчиво сказал Бошняк — Здесь-то уж мир и тишина. Как тут живы аборигены? Сдружились ли? Нет. Плохо. Но об этом потом.

Фрегат встал на якоря. По трапу начали сходить мужики, бабы, дети. Все с некоторым удивлением смотрели на хмуроватые сопки, но более веселые, чем те, которые они видели на Амуре, на ширь тихой бухты, щурились от яркого солнца, улыбались. Кажется, пришли в свое царство. Мечта об этом царстве завела их в неведомую землю. Ошалевшие от одиночества матросы обнимали, целовали мужиков, баб, девок, детей. Шутили:

— Эй, Лаврентий, уж больно долго целуешь Софку. Муж у нее есть.

— Ладно уж, дайте живой дух почуять. Не отбиваю. От скукоты замлели.

— Как тута жизня?

— Жизня, братцы, что надо. Скукотно, то да. Зверья, рыбы, птицы, всего — завались! Земля здеся как пух. Кол посади — дерево вырастет. Я в зиму привадил к казарме фазанов, сотнями ходили на корм, брали только самых жирных, — хвастал Дионисий, чего с ним никогда не случалось — Живите, не убегайте.