Иван Басаргин - В горах Тигровых

А в небе действительно плясали Иисус Христос и черт с рожками и хвостом, такие коленца выделывали, что любому плясуну на зависть.

Мираж был настолько четким, видимым, что казалось, завис над покосами. Ахнули люди, кто-то упал ниц, закрыл голову руками, другие бросились в деревню. Ефим Жданов часто-часто крестился, читал молитвы.

— Зрите, люди! — гремел Феодосий — Христос с дьяволом «Барыню» отплясывают. Вот как наш бог радеет о людях! Вот почему нет на земле радости и сытности! Отрекаюсь! Будь ты проклят! — грозил в небо волосатым кулачищем Феодосий, еще, более могучий, страшный.

— Сатано! Сатано! Феодосий — сатано! Дьявольское наваждение ниспослал нам. Душу дьяволу продал, чтобыть он сомустил наши!

— Зрю рога на его лбу! — завизжал Ефим и в ужасе бросился бежать.

Мираж растаял. Феодосий устало сказал:

— Вставайте, люди. Не я сатано, а наш бог сатано. Вставайте, подружки наши. Теперь мы стали боле того нищи. Теперь нам одна дорога — в Сибирь. Больше не на че надеяться: хлеба высохли, сена сгорели, денег нет. А там голод, розги, болесть душевная.

И встали люди, кудлатые, побитые, ошалевшие, в глазах боль, страх, тоска.

— Как же ты смог показать нам бесовское игрище?. — закричала впервые в жизни на мужа Меланья.

— Не показал, а само показалось. Откель оно пришло — не знаю.

— Бога проклял! Отрекся от бога. Господи, прости ему согрешения вольные и невольные.

— Мне однова, простит аль нет, у нас нужда, а он с чертом пляску затеял.

Люди, осеняя себя крестом, расходились по своим покосам. Остались погорельцы, кто не убежал в деревню. Присели на кочки, головы опустили.

— Вот оно, явление Христа народу! Все видели?

— Тогда не судите меня за отречение. Доходил я душой давно, что бог и дьявол — едины, счас глазами узрел. Все, отрекаюсь от бога, совсем отрекаюсь, — неуверенно говорил Феодосий.

— Не спеши, Феодосий, отрекаться, может быть, дьявол в лик божий превратился, чтобыть нас сомустить, — проговорил Иван, сморкаясь кровью.

— Я тожись отрекаюсь от бога! — с плачем бросил Митяй — Марфа бьет, жрать нече, жисть дохлая. Отрекаюсь!

— Я те отрекусь, на одну ногу встану, за другую дерну и сделаю из тебя двух Митяев, — прохрипела Марфа, прикрыла толстые колени изодранным в драке сарафаном.

— Уходить надо. Это уж точно, жисти здесь не будет.

— Отрекаюсь! — хныкал Митяй, поправляя очки.

На колокольне загудел набат.

— Неужли где еще горит? — завертел головой Феодосий — Ну беда.

— Это Ефим полошит народ. Дурак старый! Пошли в деревню, — поднялся Иван — А ить славно подрались. Мне так звезданул Горшков, что досе скула ноет.

— В Сибирь уходить надо, — тянул свое Феодосий.

— Нет, на месте и камень обрастает.

— Нашей нуждой.

— Бабы тожить ладно дрались, хоть чуток вшу из голов повыскребли. Пошли быстрее, может, и не Ефим полошит… А вы, бабы, приберите грабли, что не сгорело, несите домой, — наказал бабам Иван.

Ефим влетел в церковь грязный от сажи, в крови, в поту и тут же запнулся за дьяка, который валялся в блевотине. Бросился в клетушку звонаря, тот тоже лыка не вяжет. К попу, но его шугнула поленом попадья. Влетел на колокольню и начал бить в колокола. Очнулся дьяк, полез на колокольню. Ефим заорал:

— Силов бога проклял, отрекся от бога! Анафеме предать надобно.

— Неможно, на то надо разрешение епископа аль еще кого. Проклял бога? Эка невидаль, я давно его проклял и отрекся. Все мы от него отреклись, а батюшка еще раньше меня. Нет бога. Все то дым, туман, — пьяно говорил дьяк — Зелье — это бог, дажить лучше, тьма, но не вечная. Бог — тьма вечная.

Ефим влепил дьяку затрещину, закричал:

— Ты что глаголешь? С ума спятил от зелья? В губернию пожалуюсь! Цыц, дьявол!

— Погодь, погодь… Гришь, отрекся от бога! Анафема! Гони звонаря сюда, я пороблю. Анафема!

Ефим облил звонаря холодной водой из колодца, тот очнулся, понял, что от него хотят, пополз на колокольню, сменил дьяка и ударил в колокола веселую «Барыню». Так и слышалось: «Барыня с перебором, ночевала под забором…»

Сбегался народ. А дьяк уже стоял на паперти и могучим басом орал:

— Анафема! Грешнику и богоотступнику рабу Феодосию — анафема!

— Анафема! — визжал Ефим Жданов.

— За что Силова предают анафеме?

— Не знаем.

— Анафема! — орал дьяк.

— Анафема! — прокричал звонарь с деревянной колокольни и свалился под колокола досыпать.

— Тиха, Ефим Тарасович говорить будет.

— Такие дела, братья во Христе, значитца, у нас был пожарище. Потом Феодосий показал нам сатанинское видение, будто Исус Христос с дьяволом «Барыню» плясали. А как отплясали, Феодосий тут же отрекся от бога. Сатано он, давно в его душе дьявол сидит. Он меня не однова подбивал отречься от бога, — забыв о старой дружбе, о том хлебе и соли, что съели вместе в мытарствах по земле, рассказывал Ефим.