Павел Северный - Андрей Рублев

Потеряв из-за блужданий надежду засветло добраться до озера, Андрей тревожно всматривался в лесную сумрачность, понимая, что темнота может застать его в лесу, и тогда ему придется, опасаясь зверья, коротать ночь на лесине. Парнишкой он не раз сиживал ночью на лесине с колотушкой, отпугивая медведей, приходивших лакомиться медом на дедушкину пасеку.

Тишина в лесу, будто от ненастья в нем все вымерло, а от пугающей тишины Андрею не по себе.

Хвоя на земле мокрая и скользкая, а потому шаги Андрея неверные. Ветви обвисли от дождевых бусин, заденет он какую невзначай – обдаст водой, и вздрогнет юноша от осеннего холода. Андрей любил лес, но, будучи в одиночестве, его побаивался. Он вспоминал все слышанные сказы про лесную нечистую силу, от которой не всегда спасает и крестное знамение.

Густится лесная сумрачность. Андреем уже пройдены все речки, овраги и просеки, упомянутые бортником, а Сердитой речки все нет и нет. На гари с высокой травой Андрей вконец намочил полы разом отяжелевшего кафтана, в лаптях чавкала вода, от ее холода из ног исчезла усталость.

Беспокойно оглядываясь по сторонам, Андрей то замедлял, то ускорял шаги. Иногда пугался, принимая омшелый пень за медведя. Плеск воды заставил Андрея, остановившись, прислушаться. Да, он не ошибся: где-то плескалась вода. Андрей продирался к плеску воды и очутился на берегу пенистой речки. Перейдя ее вброд, скоро отыскал извилистую тропу. Бортник был прав: тропа вывела его на тележник со свежими конскими следами. Лес возле тележника был менее завальным. Лесины не жались к тропе, спутываясь ветвями. Чаще стали попадаться поляны с березами и осинами в осенней окраске. На полянах, завидев Андрея, начинали деловито верещать сороки.

Успокаиваясь, Андрей шагал насвистывая.

Уйдя из монастыря, Андрей, затаив обиду на боярина, бродяжничал, побывав в удельных городах и селениях, не гнушаясь никакой работы. Чаще всего расписывал узорами деревянные изделия. Жил не голодно, но его заботило приближение зимы. Беспокоило то обстоятельство, что он не мог найти пристанища, чтобы скоротать зимнюю лютость. Но счастье ему улыбнулось. На заезжем дворе услышал он рассказ монаха о боярыне Арине, которая, якобы увековечивая память покойного мужа, поставила в вотчине каменный храм. Известие всполошило память Андрея, и он, не раздумывая, решил направиться в боярскую вотчину, надеясь там скоротать зиму. За долгий путь к озеру он не раз успел хорошенько подумать о том, как примет его боярыня. Ведь, может быть, она обзавелась новым мужем, и уж, конечно, из боярского сословия, а бояре, все без исключения, с той или иной придурью. А главное, у Андрея было сомнение, вспомнит ли о нем боярыня, когда появится перед ней.

Мысли Андрея прервались внезапно, когда из густых зарослей ивняка вышел на берег озера.

Андрей от удивления даже зажмурился, увидев причаленный к берегу паром. Вбежав на него, Андрей не сразу разглядел в соломенном шалаше дремавшего знакомого старика паромщика.

– Как здравствуешь, дедушка Зот?

– Не замай. Жди время!

– Не признаешь меня?

– А ты кто?

– Андрейко.

– Какой Андрейко?

– Иконник.

– Врешь?

Высунувшись из шалаша, старик оглядел стоявшего перед ним Андрея и воскликнул, удостоверившись, что это действительно он:

– Господи! Да и впрямь ты!

Старик поспешно вылез из шалаша и, похлопывая парня то по одному, то по другому плечу, радостно говорил:

– Ворон тебя заклюй. Очам боюсь поверить. Объявился? А как отощал-то, но обликом будто раздался. Мужиком стал. Боярыня наша за тобой в монастырь гонца гоняла, да только от тебя и след простыл. Видать, монашеское житье не поглянулось? Да и как поглянуться в твои года. По себе знаю, чать, тоже молодым был. Вот радость нашей хозяйке.

– Пошто здеся с паромом?

– Тиуна жду. В город подался.

– Правда, что ль, здеся новый храм воздвигли.

– От кого дознался?

– Услыхал.

– Храм у нас каменный. Обрадуешь боярыню своим находом. Давай поплывем.

– А ежели тиун на тебя осерчает?

– Эка важность. Тепереча ты для меня главнее. В тебе для хозяйки приятность…

В вечернем сумраке трапезной на столе горела восковая свеча, золотя огоньком нахмуренное лицо Ирины Лукияновны. Она в одиночестве ела из серебряной мисы горячую уху. Хлебнет варева и, постукивая ложкой о край звенящей посуды, задумается.

Мысли боярыни о прошлой ночи. В осенней темноте в загоне прирезаны пять стригунков редких конских кровей. Боярыня холодела до озноба от злости и горя, но не могла понять, кто же на самом деле пошел на такое худое дело. Недругов и завистников у нее вдоволь. Не всем по душе ее независимость. При встрече все улыбаются, а разойдясь, скрежещут зубами. Весь день она лютовала. По ее наказу тиун с конюхами с пристрастием перепороли всех ночных сторожей, но нужной боярыне правды от них так и не дознались. Боярыня не лишала себя подозрения относительно мстительных татар, но опять не могла понять, как лиходеев допустили в загон сторожевые собаки. Боярыню страшила мысль, что с татарами был кто-то из вотчинной челяди, хорошо знакомый собакам. Но кто? Кто позарился на подкуп? Знала, что не ко всем она ласкова и добра. Вот и мстят хозяйке, выплескивая жеребячью кровь.