Павел Северный - Андрей Рублев

– Темень на воле кромешная!

– Осень на пороге.

Боярыня, обернувшись, тихо сказала:

– Не пугай меня, Хрисанф, минувшим. Хотела быть с тобой. Тому твои домашние воспротивились, а ты не пошел против родительской воли. Кукша супротив всех пошел, возложив на меня супружеский венец. А ведь и ты мог такое же сотворить, зная, как мечтала о счастье с тобой.

– Теперь ты свободна.

– Не терзай себя и меня несбыточным. Аль не знаешь, что и меня судьба счастьем не одарила. Всякая накипь жизни многое выжгла в душе да и сердце остудила. Всего того, чем жили с тобой в минувшие годы, не воскресишь. Иными помыслами живем. Ты во власти возмечтаний о соляных богатствах Камы. А я…

Боярыня замолчала, подошла к столу и, пристально глядя на Строганова, села на прежнее место.

– Чем живешь ноне, Аринушка?

– Путаюсь во вдовьем подоле, без тепла сердечного к людям. Вот гляжу на тебя и горестно мне, и на тебе озимый сев седины знаток. Водится седина и в моих косах.

– Ты вовсе прежняя, Аринушка. Может быть, у тебя кто другой есть?

– Ох и прыткий на спрос! – Боярыня откинулась к спинке кресла и, глядя на Строганова, допила большими глотками из чарки мед. – Вспомяни, сколь годков минуло.

– Стало быть, начисто позабыла?

Боярыня, сурово глядя на Строганова, ответила:

– Нет, Хрисанф, не позабыла тебя. Помнила про тебя. Помнила и растила для тебя коней в подарок. Собиралась по осенней лиственной метели к тебе отправить, да, слава богу, ты сам объявился.

– Аринушка!

– Замолчи, а то задохнусь от сердечной встревоженности. Уразумей, – я не та тепереча, какой знал меня ране. Пошто не напоминал мне о любви? Ведь знай я о ней, может статься, убежала бы к тебе из Кукшиного полона. В родительском доме душно было мне от материнского дыхания. Обрадовалась, когда Кукша от него освободил. Злая я теперь и бесстрашная. Даже татар не боюсь. Любого ихого лишнего шага возле меня не прощаю. Зубы стискиваю по-мужицки, до скрежета, когда гляжу на людскую жизнь. Народ наш с виду будто не боязливый, а голову из татарского хомута вытянуть не может.

– Народ, Аринушка, тут не повинен. Слепоты в его очах много. Разум у людей пока без светлины, а у бояр с монахами язык на масле во рту шевелится. А под их дудку твой удельный князь выплясывает?

– Все так, Хрисанф! У торгового человека глаза зорче. Купцы трут бока возле черных людей, но ради своего прибытка их не больно-то жалеют. Вот и тебе охота людишек на Каму утянуть за солью.

– Плесни-ка. – Боярыня подвинула Строганову пустую чару, пояснила: – А то я больно разохотилась на злые слова. – Отпив хмельного напитка, спросила с вызовом: – Хочешь, Хрисанф, услыхать от меня бабью правду?

– Говори, Аринушка.

– Скажу! Умнее мы вас, мужиков! Вечность Руси нами держится! С материнским молоком сыновья напиваются бесстрашной смелости. Вот те крест! Попомни! бабы заставят Русь от ига Орды освободиться. – Улыбаясь, боярыня спросила: – Молчишь? Не поглянулся, кажись, мой сказ про бабий ум? – Она смотрела на Строганова пристально, не убирая с лица улыбки, но улыбка эта не была ласковой. Опустив чару, сказала сокрушенно: – Напугал ты меня негаданным наездом, заставил отомкнуть ларец памяти да отыскать в нем то, что давно кануло в Лету. – Не сводя с гостя настойчивого взгляда, боярыня встала. – Поздно. Спать надо! Да только разве заснем?

Порывисто встав, Строганов шагнул к боярыне, легко поднял ее на руки, прижал к груди. Боярыня, обвив его шею рукой, замерла в ожидании поцелуя, но Строганов не поцеловал, и она прошептала:

– Поставь меня. Холодная я!

Когда Строганов выполнил ее просьбу, она, засмеявшись, уткнулась головой в его плечо:

– Пойдем на волю. Пускай ветерок пообдует нас. Память, того и гляди, к греху подведет, а от него нам легче не станет.

Ненастье затянулось. Который день без устали поили землю дожди, мелкие и частые. Все промокало до основания…

Мокрый лес. Людям мало ведомый, но готовый всякому при надобности дать сохранность от любых худых людей. Лес непроходный для коня, а в иных местах – и для человека.

Молчаливый лес обступал Андрея Рублева, которому буквально приходилось протискиваться между лесин и рвать о рогатины сучьев намокший пестрядинный кафтан. Шел Андрей к Тайному озеру с надеждой оказаться в вотчине боярыни Ирины Хмельной.

После ночлега в укрывшейся в лесу деревушке Андрей подался в путь ранним утром. Не зная дороги, он плутал по лесу, частенько возвращаясь к недавно пройденным местам. Изрядно устав, до нитки промочив одежду, Андрей в лесной глухомани натолкнулся на скит с пасекой. Монах-бортник, участливо оглядев путника, угостил его медом и малиновым настоем с ржаными сухарями. Андрей с удовольствием, согреваясь, пил пахучий настой, а монах старательно растолковывал, как быстрей дойти до надобного ему озера. Напрягая память, старик перечислял Андрею лесные речки, овраги, завалы буреполома, давние и недавние гари, которые ему придется миновать по пути. Бортник ласково называл речки говоруньями. Андрей не успевал, а вернее, не старался запоминать их звания, понимая, что все лесные речки чем-то похожи, пусть и зовутся людьми, как кому на душу ляжет – то Чистой, то Сухой, то Голубицей, а то и Сердитой. Некоторые из названий Андрей невольно запомнил. Бортник особенно подробно описал приметы речки Сердитой. По его словам, на ее берегах означится лесная нахоженная тропа и выведет на торный тележник, к озеру.