Павел Северный - Андрей Рублев

– Вагаляйкум ассалям.

Правильно сказанные татарские слова понравились темнику. Он поманил русича-толмача, но не успел отдать ему наказ, как игуменья крикнула толмачу:

– Не погань голосом святость храма, гнилая душа! Без тебя сговорюсь с татарином.

Темник, заметив на лице толмача растерянность, крикнул:

– Скажи черной бабе, зачем мы здесь.

Но темник от неожиданности и сам растерялся, когда услышал заданный по-татарски вопрос игуменьи:

– Сам скажи, зачем незваным объявился?

– Говоришь по-нашему?

– Слышишь.

– Очень хорошо, черная баба.

– Погреться к нам пожаловал? А у нас та же стужа.

– Слушай меня!

Темник вернулся к костру, держа над огнем руки и стоя спиной к игуменье, резко выкрикнул:

– Куда спрятала своих молодых черных девок?

– Нет их здесь.

– Вижу! – обернувшись, кричал темник. – Где спрятала?

– Там, куда у тебя не хватит смелости заглянуть.

– Заставлю сказать.

– Попробуй.

Темник, сплюнув, торопливо шагнул к игуменье, но остановился и, ругаясь, зашагал около костра, под которым уже горел пол.

– Слушай, черная баба. По слову московского боярина знаю, что в твоем вороньем гнезде хранится золото и серебро мертвой матери московского князя Василия.

– Сам видишь. Наше богатство – одни старухи.

– Врешь.

Обозлившись, темник подбежал к игуменье, ткнул ее черенком нагайки в камилавку и скинул ее с головы, но увидел седую голову и закричал:

– Врешь, черная старуха! Говори, где тайник? Не скажешь, буду тебя бить. Говори.

Игуменья вновь начала наизусть читать Евангелие. Темник приказал искать в храме спрятанное богатство. Ревностно выполняя приказание, конники, разбежавшись по храму, начали крушить киоты. Отталкивая друг друга, задыхаясь от едкого дыма, скидывали со стен иконы, кинжалами сдирали с них оклады. Обрывали лампады. Игуменья была спокойна, зная, что священники унесли с собой все ценные церковные сосуды.

В храме стоял треск срываемых со стен досок. Воины, обшарив алтарь, распахнув царские врата, сорвали с престола укрывавшую его парчу, бегали по храму, надев на себя ризы, и, стараясь перекричать друг друга, извещали темника, что ничего не смогли найти.

К игуменье подошел русич-толмач:

– Пока добром просим. Сказывай, где княгинино одарение. Не скажешь, станешь покойницей.

– Почему молчишь? – выкрикнул темник и зло хлестнул игуменью нагайкой. В ответ она тотчас ударила его по руке посохом. Взвыв от боли, темник, обнажив саблю, замахнулся, но сильным ударом кулака игуменья сбила его с ног, и он плашмя растянулся на полу. Храм огласили крики конников и истошный вопль темника:

– Сжечь ее! Всех сжечь вместе с ней!

Конники таскали в храм охапки сена. Раскидывали его около стен и поджигали. Игуменья продолжала читать наизусть Евангелие. Сено горело ярко и быстро. Храм был в едком молочном дыму. Огонь уже облизывал стены. Татары покинули храм. Дверь снаружи придавили бревном. С улицы голоса:

– Поджигайте сено возле стен!

В храме, задыхаясь от едкого дыма, кашляли запертые монахини. Но вдруг из него донеслось пение. Услышав его, татары перестали галдеть. В храме пели: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ и сущим во гробах живот даровав».

Храм горел. Возле него, пугаясь треска и огня, ржали кони.

Храм горел, но из него все еще доносилось пение обреченных женщин.

На ветвях плакучих берез без умолку стрекотали сороки…

Бедствие затопило Московское княжество, как немилосердность большой воды весеннего половодья. Враг убрался в свое логово. Уходя, орды Эдигея творили привычное прощальное злобное разорение, уничтожая все, что нельзя было унести за пазухой, увязать в переметной суме или просто растоптать и сожрать. Запасы зерна, муки, пленных, скот – все везли в Орду. Смолкло конское ржание, перестали скрипеть колеса телег и кибиток. Враг унес с собой присущую ему злобность, но следом за ушедшими тянулась туманом ненависть Руси, и не только к врагам-ордынцам, но и к тем из своих родичей, у кого была власть, была возможность предотвратить небывалое зимнее нашествие и спасти княжество от беды. Народ дознавался, на ком же вина за лихолетие, кто не смог, а вернее, не захотел заслонить путь вражескому огню и мечу.

Враг ушел поспешно, а Русь, холодея разумом и сердцем, осознавала, во что обошлась Московскому княжеству трусливость князя Василия, а также необычайная расточительность бояр, давших клятвенное обещание Эдигею выплатить откуп за его милостивое снятие осады. Русь, крестясь, узнавала размеры лихого дела. Залит кровью Переяславль. Обезлюдели обворованные Ростов и Дмитров. Сожжены Серпухов и Клин. Разорена и Рязань. Страшен путь прихода и ухода Эдигея.